Военно-полевой сборник. 1945-2005. – Екатеринбург: 2005. – 80 с.

В новый сборник Екатеринбургского военно-исторический клуба «Горный щит» вошли военно-исторические и литературные работы членов и друзей клуба, посвященные отмечающемуся в 2005 г. 60-летнему юбилею Победы в Великой Отечественной войне.

Рейтинг ресурсов "УралWeb" 
 

На страницу Оровайского полка

Содержание

К читателю

Голицына Н.Б. Война в судьбе моих предков

Емельянов А.В. Рядовой и политрук

Жиганов Б.С. Смерть меня подождёт

Кручинин А.М. Рассказы моих родственников о Великой Отечественной войне

Лямзин В.В. Шифровальщик

Михеев А.К. От Харькова до Измаила (рассказ пограничника 105-го погранотряда 1941-1950 гг.)

Старченко 2-й Г.Г. Дед и отец

Старченко 2-й Г.Г. Незаслуженно забытый

Токарева Е.Е. Комбат

Шапошников Г.Н. Телеграфия СССР в 1941-1945 гг.

Якимов К.В. Мои предки в годы Великой Отечественной

Бюргель Х. Верный присяге

Старченко 1-й Г.Г. Письмо однополчанке (стихи)

Печатается по решению совета Екатеринбургского Военно-исторического клуба «Горный щит»

Редакторы: Кручинин А.М., Емельянов А.В.

К читателю

Память является неоценимым даром природы человеку, благодаря которому, мы не просто существуем, но существуем осмысленно. Историческая память – это то, благодаря чему осмысленно существует этнос, народ, общество. Когда она прерывается – прерывается их жизнь, а их история, превращаясь в мертвые реликвии, предается забвению… Но для каждого из нас – отдельно взятых людей – собственная историческая память, т.е. память о своем роде, – это еще и та единственная дань, которую мы возвращаем своим предкам за наше существование в настоящем; это та плата, которая доказывает, что и они были живыми людьми, а не являлись обезличенным историческим материалом.

К сожалению, в русском и советском народе историческая память зачастую оказывается, слишком короткой и слишком безразличной. Порой даже кажется, что эта черта является исключительным этническим качеством присущим именно русским. И даже теперь, когда интерес к семейной истории и генеалогии в России медленно возрождается, в руках нашего поколения оказывается крайне мало исторических нитей, благодаря которым, мы можем распутать клубок забытой истории наших отцов и дедов. И нам остается только раз за разом пытаться разрушать эту печальную отечественную традицию исторической нелюбопытности, собирая те крупицы воспоминаний, которые еще можно восстановить.

Новый сборник Екатеринбургского военно-исторического клуба «Горный Щит», посвященный юбилею окончания Великой Отечественной и Второй Мировой войны, вопреки сложившейся клубной традиции, умышленно задумывался нами не как собрание научно-исторических изысканий. Скорее, «Военно-полевой сборник» – это очередная попытка горстки увлеченных военной историей людей сохранить свои исторические корни и собрать воедино личные воспоминания и предания о наших предках, которые жили и умирали по обе стороны окопов в водовороте событий военных лет, тем самым наполняя историю живым содержанием…

Думается, что попытка удалась; по крайней мере, мы сделали все, что было в наших силах, чтобы отдать долг нашим отцами, дедам и прадедам и сохранить их образы нетленными. Жаль только поводом к тому являются события величайшей трагедии ХХ века.

Н.Б. Голицына (ЕВИК)

Война в судьбе моих предков

Человек должен гордиться своими предками. В нашей стране нет, наверное, никого, кто бы не мог сказать: «Мой отец воевал в Великую Отечественную…, мой дед…, мой прадед».

Дед. Голицын Александр Петрович. 1916-1981 гг.

«Многоуважаемый товарищ Гордеева Мария Алексеевна!

Командование В/части №92554 поздравляет Вас по случаю правительственной награды Вашего сына капитана Голицына Александра Петровича медалью «За боевые заслуги» на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

Начальник штаба гв. майор Пушкарев».

19 марта 1944 г.

Письмо, полученное в годы войны моей прабабушкой.

«Мама, чей это маленький гробик?» – спросил пятилетний мальчик. Мама ничего не сказала, только всхлипнула. Гробик предназначался для ее сына Саши, болевшего настолько тяжело, что все были уверены – не выживет. Но получилось иначе. Мой дедушка, Александр Петрович Голицын, не умер. Невысокий, сухощавый, он отличался редкой целеустремленностью. В детстве мне казалось, что дед похож на Суворова, – каким я представляла великого полководца по картинкам. Но Александр Голицын не помышлял о военной карьере, а вот учиться хотел. Поэтому после школы и ремесленного училища он последовал на рабфак города Пласта, где познакомился с Бугаевой Елизаветой, моей бабушкой, хотя ни он, ни она не подозревали тогда о своей общей судьбе. Затем поступил в Томский институт железнодорожного транспорта. Сохранилась фотография 1939 г., на которой мой молодой дед-студент изображен вместе со своим лучшим другом Алешкой Кузнецовым.

Когда началась война, Алешку призвали в армию, и больше они никогда не виделись. Александра Голицына, поскольку у него уже имелось незаконченное высшее образование, направили в Военную Академию химической защиты (ВАХЗ РККА им. К.Е. Ворошилова, отделение химических средств защиты и нападения) на ускоренные курсы. В то время грамотный, проучившийся три года в институте (да еще и с незапятнанной репутацией) человек являлся настоящим подарком, ведь многие едва умели читать по слогам.

Академия, созданная в 1932 г., решала задачи по подготовке офицерских кадров военных химиков и имела в своем составе три факультета: командный, технический и военно-промышленный. К концу 1941 г. сроки обучения слушателей сильно сократились и составили всего 6-9 месяцев. Одновременно при академии были организованы краткосрочные курсы по подготовке офицеров химслужбы.

Части и подразделения химической защиты в годы войны играли огромную роль, осуществляя, например, маскировку дымом важных тыловых объектов и передвижений наших войск. Части ХЗ заботились также об обеспечении войск средствами противохимической обороны. Был очень популярен плакат: «Сам прочти и другим рассказывай, как бороться с опасностью газовой».

Дед никогда не говорил о своей военной жизни (да и я была слишком маленькой, когда его не стало). О многом приходится только догадываться по сохранившимся документам: фотографиям, Вещевой книжке командира Красной Армии, удостоверению к медали.

Выдержки из Вещевой книжки:

«2. Командир (начальник) обязан всегда иметь вещевую книжку при себе.

3. Без предъявления вещевой книжки вещевое имущество не выдается. …

5. Каждая выдача имущества записывается в вещевую книжку с указанием количества и срока его выдачи…»

В этой книжечке, выданной Голицыну А.П. 30 июля 1942 года, содержится масса интересных подробностей: что «пилотки суконные хаки», например, были получены им в ноябре 1941 и в мае 1944 гг., а меховой жилет и «шаровары ватные хаки» в октябре 1943 г., а также есть запись, что перчатки зимние с пометкой чернилами «Импортн.» выданы в октябре 1943 (и тогда же почему-то списаны – потерял или что-то другое произошло?) и в марте 1944 гг. Надо полагать, эти перчатки – из числа тех вещей, что присылались американцами вместо долгожданного «второго фронта». Еще у капитана Голицына, как следует из записей, имелась стеклянная фляга с чехлом, котелок, кружка и вещмешок.

В удостоверении к медали, полученном уже после войны (30 января 1947 года), сказано следующее: «Медалью «За боевые заслуги» награждаются военнослужащие рядового, командного и начальствующего состава…, которые в борьбе с врагами Советского государства своими умелыми, инициативными и смелыми действиями, сопряженными с риском для их жизни, содействовали успеху боевых действий на фронте». Награжденный получал право на получение денежных выплат (5 руб. в месяц) и бесплатный проезд в трамваях (первое время выплаты, действительно, производились, но потом перестали).

Следует заметить, что, отличаясь почти противоестественной скромностью, дед не носил медаль. Никогда. Только планки. В этом был он весь: мог очень подробно изложить какой-нибудь незначительный эпизод, но не сказать, за что был награжден. Хотя упоминал о частых выездах – на попутках, в любое время суток.

Войсковая часть № 92554 соответствует 141-му истребительно-противотанковому артиллерийскому полку. Позднее этот полк, которым командовал полковник Подопригора Павел Герасимович, в связи с участием в боях за освобождение Гданьска получил наименование «Гданьского», а приказом ВГК (от 30 марта 1945 года) полку была объявлена благодарность. Вот только деда к этому времени отправили в тыл – обнаружилась тяжелая форма открытого туберкулеза: не прошло даром воздействие всевозможных химических веществ. В январе 1945 г. капитан Голицын прибыл в Ялтинский санаторий. На излечении он находился до самой демобилизации в мае 1945 года. В качестве трофеев привез из-за границы лишь ножницы и циркуль.

* * *

Бабушка. Голицына (Бугаева) Елизавета Андреевна. 1921 г.р.

Бабушке было четыре месяца, когда умерла мама, Антонина Федоровна. Андрей Николаевич Бугаев остался вдовцом с пятью дочками – Зоей, Шурой, Нюрой, Верой и Лизой. В 1929 г. Бугаевых, как кулаков, сослали в Сибирь, в Увадский район Тюменской области. Избежала этой участи одна Зоя, к тому времени вышедшая замуж и сменившая фамилию. Когда их привезли к месту жительства, там не было ничего, тайга, «дыра в небо», по выражению бабушки. После седьмого класса директор Ефимовской школы-интерната, хороший человек, помог ей оформить «чистые» документы и уехать в Пласт, где жили Зоя с мужем. Затем – рабфак. Есть старая фотография: «студентка Бугаева Е. за ответом по военному делу» – бабушка стоит возле плаката с изображением малокалиберной винтовки ТОЗ №8. Готовить людей к войне начали задолго до ее начала. После рабфака Елизавета Бугаева поступила на физико-математический факультет Пермского педагогического института (тогда – город Молотов). Окончила первый курс – а потом ввели плату за обучение. «Лиза, не забирай документы, – сказал декан, – приедешь снова через год, вдруг что-нибудь изменится». Следующий год был 1941.

В июне 1942 г. комсомолку Бугаеву призвали в армию. Сначала она решила, что мобилизуют на военные заводы. Но их погрузили в теплушки и отправили на Дальний Восток.

Штаб 7-го отдельного дорожно-эксплуатационного батальона располагался в населенном пункте Манзовка, недалеко от границы с Маньчжурией. Бабушку, несмотря на отсутствие специального образования, определили в санчасть. Правда, узнав, что она «грамотная», забрали в штаб роты, на должность старшины-писаря. После отличной сдачи военно-политической подготовки перевели в штаб батальона и дали под командование отделение (ок. 20 чел.), присвоив звание ефрейтора.

Итак, бабушка занималась военной подготовкой с двумя десятками девушек, будущих регулировщиц, и печатала документацию в штабе батальона. Спрашиваю: «Там, наверное, девчонки вовсю романы крутили? Парней-то полно кругом…» – «Нет, что ты. У нас майор Ахтырский такой строгий был – не дай бог». Майор Ахтырский, по рассказам бабушки, вполне мог отчитать за неподобающую прическу – так произошло, когда ефрейтор Бугаева обрезала косы и сделала перманент. Впрочем, ефрейтору Бугаевой к тому времени уже присвоили звание младшего сержанта.

Спокойная жизнь продолжалась до августа 1945 г., когда на Дальнем Востоке начались военные действия. Майора Ахтырского сменил к тому времени майор Панченко. Штаб передислоцировался на границу с Манчьжурией, потом – на границу с Кореей. Бабушка вспоминает, как они проходили через «мертвый город» в Маньчжурии, наполовину разрушенный японцами и покинутый жителями, и попали в засаду. Дело было ночью, нападавшие так и остались невидимыми. «И я стреляла, а уж попала или нет, не знаю».

В октябре 1945, после демобилизации, бабушка отправилась домой. Путь оказался долгим, все поезда были переполнены. В вагон, несмотря на наличие билета, удалось проникнуть только через окошко туалета.

В Пласте они встретились с дедушкой, который был тогда очень болен.

«Лиза, опомнись, что ты делаешь! Он же чахоточный, скоро умрет», – говорила Зоя, старшая сестра. «Что ж, сколько жизни будет», – ответила моя бабушка.

Дед снова обманул судьбу. Он не умер в ближайший год, как обещали врачи. Он прожил еще много лет и увидел внуков.

А.В. Емельянов

ЕВИК

Рядовой и политрук

Среди моих ближайших родственников непосредственное участие в Великой Отечественной войне принимали два прадеда со стороны отца. Один был рядовым, другой – политруком. Их военные судьбы оказалась очень схожими и, к сожалению, до обидного короткими. Оба провоевали всего по несколько дней и погибли в ходе грандиозных наступательных операций Красной Армии – один под Полтавой, другой под Москвой, до конца выполнив свой долг.

Мой первый прадед Алексей Сергеевич Емельянов родился 25 февраля 1903 года в селе Багарякское Екатеринбургского уезда Пермской губернии в крестьянской семье. Работал столяром. В 1932 году завербовался на строительство Уралмаша и вместе с женой и двумя малолетними детьми перебрался в Свердловск. В 1933 году семья переехала в деревню Пышма, где и жила до 1941 года.

С началом войны мой прадед стал работать столяром в разместившемся в Свердловске (в помещении гостиницы «Мадрид» на Уралмаше) Смоленском эвакогоспитале. В армию призван не был, так как из-за тяжёлой травмы ноги, полученной на стройке незадолго до войны, имел белый билет.

По рассказам моего деда, в начале мая 1943 года у Алексея Сергеевича вышла ссора с руководством госпиталя, с него сняли бронь и 13 мая 1943 года призвали в Красную Армию. Затем были Еланские лагеря, краткий курс боевой подготовки и через месяц – переброска на Запад на центральный участок советско-германского фронта, где гремели тогда решающие бои на Курской дуге. Судя по номеру полевой почты (№57-204-у) он попал в 206-й гвардейский стрелковый полк 69-й гвардейской стрелковой дивизии, которая входила в состав 4-й гвардейской армии генерал-лейтенанта (бывшего маршала Советского Союза) Г.И. Кулика.

Боевая карьера моего прадеда оказалась недолгой. Во время оборонительного сражения под Курском 4-я гвардейская армия находилась в резерве Ставки Верховного главнокомандования и стояла в семидесяти километрах к северо-западу от Белгорода. С началом советского наступления на Белгородско-Харьковском направлении она была передана в состав Воронежского фронта и 19 августа была введена в бой в районе Ахтырки для отражения немецкого контрудара. В дальнейшем, в ходе прорыва к Днепру, армия развивала наступление севернее Полтавы. И где-то в этом районе 2 сентября 1943 года гвардии рядовой Емельянов А.С., как было сказано в похоронке, в бою за Социалистическую родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит. Точное место его гибели не уточнялось и так и осталось неизвестным.

Другой мой прадед Михаил Петрович Клестов родился 11 ноября 1908 года в семье крестьянина-бедняка в селе Алтынное Красноуфимского уезда Пермской губернии. С двенадцати лет работал в хозяйстве отца и на подённых работах у кулаков. В 1929 году вступил в колхоз имени ОКДВА. В 1930-1932 гг. служил в Красной Армии в пулемётном эскадроне 72-го кавалерийского полка. Окончил школу младших командиров. Тогда же вступил в ВКП/б/. После демобилизации Михаил Петрович работал заместителем председателя Щучье-Озёрского сельсовета, избачом в Мостовском сельсовете, а с 1935 года – обществоведом в районной колхозной школе села Богородское. 1 сентября 1935 года он был командирован в Свердловскую Высшую Коммунистическую сельскохозяйственную школу, которую окончил в апреле 1938 года. После этого работал в этой же школе заведующим партийным кабинетом, а затем был направлен во Всесоюзную Промышленную академию цветной металлургии, где проработал до 31 декабря 1940 года заведующим кабинетом при кафедре «Основы марксизма-ленинизма». Одновременно он заочно учился на историческом факультете Свердловского государственного педагогического института. Незадолго до начала войны Михаил Петрович был направлен в Свердловский обком партии на должность инструктора сельскохозяйственного отдела.

Его военная судьба тоже оказалась короткой и трагической. В первые же дни войны мой прадед добровольцем пошёл на фронт и в звании политрука был направлен в 1211-й стрелковый полк 365-й стрелковой дивизии, которая формировалась в Свердловской области. До начала декабря 1941 г. эта дивизия находилась в резерве Ставки, а накануне контрнаступления Красной Армии под Москвой была переброшена на Западный фронт, где вошла в состав 30-й армии генерал-майора Д.Д. Лелюшенко, которой предстояло вести наступление из района юго-западнее Волжского водохранилища в общем направлении на Клин – во фланг и тыл 3-й танковой группе немцев – и овладеть этим городом, имевшим важнейшее оперативное значение.

К вечеру 2 декабря первые эшелоны365-й стрелковой дивизии во главе с командиром полковником М.А. Щукиным и военкомом полковым комиссаром А.Ф. Крохиным стали прибывать на фронт. Вместе с частями 379-й и 371-й стрелковых дивизий, а также 8-й и 21-й танковых бригад, уральцы составили центральную ударную группировку 30-й армии.

6 декабря в 6.00 эта группировка перешла в наступление и к исходу дня, преодолевая упорное сопротивление немцев, продвинулась на четыре-пять километров в глубину обороны противника, выйдя на рубеж Заболотье–Борки.

Частями 365-й стрелковой дивизии во взаимодействии с 8-й танковой бригадой полковника П.А. Ротмистрова были освобождены деревни Трехдёново, Борщёво, Заболотье, Захарово и Владыкино.

В трехчасовом бою за Трехднёво был разгромлен немецкий пехотный батальон с минометной и противотанковой артиллерийской батареями, уничтожено 150 солдат и офицеров противника, захвачено восемь танков, три бронемашины, две пушки и девятнадцать автомашин с боеприпасами.

В районе Владыкино наши бойцы окружили и разгромили подразделения 118-го моторизованного полка. При этом были захвачены автомашины, орудия с боеприпасами, пулёметы, автоматы и другое военное имущество.

К концу дня 8 декабря войска центральной ударной группы 30-й армии продвинулись на глубину до 17 километров, расширили фронт прорыва почти на 22 километра и вышли на рубеж Захарово– Вьюхово–Мужево и далее по р. Сестре до Трехсвятского.

На следующий день 8-я танковая бригада, энергично действуя частью сил с фронта и главными силами (танками с посаженными на броню подразделениями 1211-го стрелкового полка) в обход, захватила село Бирево. Наши танкисты и пехотинцы уничтожили до 700 солдат и офицеров 36-й моторизованной дивизии немцев, захватили четыре подбитых танка, шесть 105-мм орудий и несколько штабных машин, в одной из которых было обнаружено полковое знамя.

Развивая наступление, к вечеру 8 декабря пехотинцы Щукина и танкисты Ротмистрова вышли к Ленинградскому шоссе в районе большого села Ямуга – всего в 10 км северо-западнее Клина. Однако, попытки взять село сходу не удались. Подразделениям 1211-го стрелкового полка удалось зацепиться за его окраину и захватить несколько домов. Но немцы, перебросив подкрепления из Клина, предприняли серию яростных контратак и вынудили наших пехотинцев отойти.

Утром 9 декабря части 365-й стрелковой дивизии и 8-й танковой бригады возобновили атаки на Ямугу. Успех боя обеспечил смелый маневр танкового батальона капитана Гуменюка, который во взаимодействии с мотострелковым батальоном капитана Шестака решительно атаковал прикрытие противника и ворвался в Ямугу с севера. У же в первой половине дня село было в наших руках. Противник потерял 10 танков, до 200 человек убитыми и ранеными, 30 автомашин с различным военным имуществом и боеприпасами. Все попытки немцев отбить Ямугу успеха не имели.

Таким образом, к исходу четвёртого дня наступления ударная группировка войск 30-й армии захватила участок Ленинградского шоссе протяженностью около двадцати километров и стала угрожать тылам всей группировки гитлеровских войск, находившейся северо-западнее Москвы – в районе Клина, Рогачево, Яхромы, Красной Поляны, Крюково и Истры.

На следующий день 10 декабря, не дожидаясь подхода войск соседа слева 1-й ударной армии, Д.Д. Лелюшенко предпринял самостоятельную атаку на Клин по западному берегу реки Сестры вдоль железной и шоссейной дорог. Но оборона немцев оказалась столь прочной, что взять город не удалось. Части 8-й танковой бригады и 365-й стрелковой дивизии смогли продвинуться лишь на несколько сот метров и, понеся большие потери, вынуждены были отступить.

С учётом этого, командующий армией поставил части сил ударной группы новую задачу: ночью обойти Клин с северо-запада, через деревни Голяди и Борисово, выйти в район села Першутино и ударом во фланг и тыл противника овладеть городом.

К рассвету 11 декабря бойцы Щукина и Ротмистрова по заснеженным лесным дорогам обошли позиции немцев и после короткой артподготовки стремительной атакой захватили деревню Голяди.

По всей видимости, в ходе этого боя и погиб мой прадед (в похоронке значится название именно этого населённого пункта). Хотя, возможно, это произошло и несколько позже, так как последовавшие затем атаки на Борисово и Першутино оказались не столь успешными, и немцы, оправившись от неожиданного удара, предприняли серию контратак. Ожесточенный бой продолжался весь день. Деревни Голяди, Борисово, Першутино несколько раз переходили из рук в руки, но окончательно окружить Клин и отрезать немцам пути к отступлению нашим войскам так и не удалось…

По воспоминаниям местных жителей, бои носили невероятно упорный характер. После их окончания только в братской могиле на окраине деревни Голяди было похоронено около тысячи красноармейцев. Из-за лютых морозов в качестве временного места захоронения пришлось использовать силосную яму, куда были сложены тела погибших: на дно командиры и политработники, сверху рядовые бойцы.

Тяжёлое и кровопролитное сражение за Клин продолжалось до 15 декабря 1941 года. Несмотря на огромные усилия советских войск, соединениям 3-й танковой группы Вермахта всё же удалось пробиться в западном направлении и избежать полного разгрома. Но, так или иначе, ликвидация т.н. Клинского выступа стала крупным успехом Красной Армии.

Впрочем, моему прадеду и сотням его однополчанам, навсегда оставшимся лежать в братской могиле у деревни Голяди (ныне Папавино), не суждено было узнать об этом. Как и о том, что всего через два месяца 365-я стрелковая дивизия практически полностью погибнет, попав в окружение подо Ржевом.

P . S .

В середине 1980-х гг. мой отец побывал в деревне Папавино, походил по местам былых сражений, побеседовал с местными жителями, которые стали невольными свидетелями трагических событий, разыгравшихся здесь более сорока лет назад. По их рассказам удалось восстановить некоторые подробности декабрьских боёв 1941 года. Видел мой отец и памятник над братской могилой красноармейцев, которая к двадцатилетию победы была перенесена в центр деревни. К сожалению, имя М.П. Клестова на нём не значилось, но папавинцы обещали исправить это.

Б.С. Жиганов

Посёлок Ключевая

Нижнесергинского района Свердловской области

Материал предоставлен С.Н. Малинниковым

ЕВИК

Смерть меня подождет

Иногда, из скромности, Николай Дмитриевич Малинников говорит, что его зря, не по заслугам, выбрали председателем совета ветеранов войны и труда поселка Ключевая. Мол, и воевать довелось немного, с японцами, и по возрасту он явно молод (всего-то 78 лет...) Но люди с ним не соглашаются, У ветерана в г. Екатеринбурге хорошие «тылы» (там живут все четверо его взрослых детей), и он, единственный из двухтысячного поселка, ездит на все крупные политические митинги, демонстрации, иногда на акции протеста трудящихся областного центра. И обо всем рассказывает жителям Ключевой, которые таким образом узнают правду из первых рук. Давний сторонник народно-патриотических сил, имея скромное образование, он с его природным умом и крестьянской смекалкой прекрасно разбирается в тонкостях современной политики. Н. Малинников старается донести до ключевчан и другие, не «расхоже-телевизионные» взгляды на острые проблемы современности. Так разве зря его выбрали ветераны вожаком? Во многом благодаря и ему Ключевской совет ветеранов существует не на бумаге, а активно участвует в повседневной жизни поселка.

Какие бывают камикадзе

А родился Малинников в 1927 году в уральской деревеньке Шиловке под Красноуфимском. Родители – колхозники, детей – четверо. С тринадцати лет Коля уже «робил» в колхозе: возил на конях зерно, сено, навоз, помогал пахать, сеять и т.д. В конце 1944 года, когда ему и семнадцати не было, его призвали в армию. Из учебного полка под Чебаркулем их весной 45-го отправили на Восток: война с Японией была неизбежна. У границы (около станции Мучная) их влили в прибывшую из Кёнигсберга, крепко обескровленную 215-ю дивизию.

Наконец, после объявления войны, поступил приказ атаковать японцев. Н. Малинников хорошо запомнил место, где они перешли границу: типичные маньчжурские сопки Офицерская и Верблюд, а между ними – ручей. Атака началась в четыре часа утра. Противостоявшую им заставу «прихватили» врасплох: ее защитники удирали в подштанниках. В первые дни вообще наступали здорово: проходили с боями по 70 километров в сутки. Сразу же столкнулись с особенностями «японской» войны и, прежде всего, – с обилием самых разнообразных камикадзе. Одурманенные шовинистической пропагандой, смертники доставляли немало хлопот. Прекрасно обученные, юркие, как ящерицы, они подползали к нашим позициям, «снимали» часовых, а потом, обвешавшись минами и гранатами, врывались в гущу наших бойцов и подрывали себя.

Вскоре подошли наши танки; каждому взводу пехотинцев была придана «тридцатьчетверка», на которой и продвигались вперед, вглубь Маньчжурии. В небе господствовала наша авиация, профессионально работала и подошедшая артиллерия. Но японцы не сдавались. До зубов вооруженная Квантунская армия, оправившись от первых поражений, наращивала, ужесточала сопротивление, доходившее иногда до трагикомического абсурда. Например, однажды их взвод атаковал... вставший в рост с винтовкой наперевес маленький одинокий камикадзе. С криком «Банзай!» он ринулся вперед и, естественно, был мгновенно убит...

Почему его не добивали враги

Однажды их роту (видимо, довольно необдуманно) забросили во вражеский тыл. Столь поэтически воспетые в знаменитом вальсе сопки Маньчжурии были покрыты здесь густой субтропической растительностью: дубняком, орешником, диким виноградом, травами в рост человека. И каждая сопка таила смертельную опасность – тщательно замаскированные в густых зарослях подземные бункеры с пулеметами и все теми же защитниками-камикадзе.

Их рота (снова необдуманно и поспешно) атаковала одну такую сопку и мгновенно потеряла убитыми и ранеными треть состава. Причем невозможно было даже понять, откуда ведется огонь. Наши солдаты залегли, но тогда их начали методично выбивать хитрыми противопехотными минами. При взрыве такая мина не давала воронки, а выстригала вокруг траву и все живое в радиусе до десяти метров.

И тут Малинникова ранило. Пуля раздробила кость бедра. Оставшиеся в живых его товарищи, чтобы не погибнуть под этим кинжальным пулеметно-минометным огнем, рванулись вперед через сопку, оставив раненых санитарам. Но те где-то отстали, и тогда японцы начали вылезать из бункеров и добивать раненых русских. Подходили, издевательски спрашивали: «Комсомолец?» и пристреливали. «Вижу, – рассказывает Николай Дмитриевич, – добив двух наших за кустами, приближаются ко мне. Решил: живым не дамся, да и прихвачу кое-кого из них с собой. Перекатился на живот, взялся за кольцо противотанковой гранаты, висевшей на поясе. Четверо подошли, я притворился мертвым, но сквозь ресницы наблюдаю. Если начнут снимать винтовки с плеч, рвану кольцо... Но странное дело: они поговорили по-своему почти у меня над ухом и... ушли. Видимо, действительно приняли за убитого (я был весь в крови и старался не дышать). Боль была сильная, ни перевязаться, ни просто пошевелиться уже не мог, да еще жара стояла неимоверная. Я потерял сознание и очнулся лишь глубокой ночью. Было прохладно, боль вроде поутихла, и кровотечение остановилось. Но пить охота так, что, помню, у меня мелькнула безумная мысль: вот дали бы сейчас выпить... ковш холодной воды, а потом – пусть добивают, мне все равно.

Вскоре я снова впал в забытье и очнулся уже днем – безжалостное маньчжурское солнце начало припекать. Кое-как пошевелился, осмотрелся. Недалеко – рисовое поле, а по нему течет ручей. Тихонько пополз туда (всю боевую выкладку – автомат, патроны и т.д., всего 32 кг, я оставил, сил не было, не расстался лишь с противотанковой гранатой). Дополз и всласть напился, лег в тенечке. Потом еще пил и отдыхал, пил и отдыхал. Вдруг вижу: идут трое японцев. Я сполз в ложбинку, но они заметили меня. Снова посовещались по-своему и пошли дальше. Опять не тронули меня. (До сих пор не пойму: что меня тогда спасло? Господь? Судьба? Их благодушное настроение? Наверное, все-таки мой жалкий вид, полная беспомощность. Возможно, даже и некий садистский расчет: этот и так не жилец, сам сдохнет без еды и на такой жаре... Пусть подольше помучается...)

Все же с голого места я переполз на рисовое поле, спрятался – сколько можно испытывать судьбу? Там пролежал весь день, пережидая жару. Давай соображать: пока еще жив и есть силенки, надо выбираться к своим. Решил идти к городу Мулину, он был наш, я это знал, и вроде бы вот этот ручей протекал через него. Подобрал себе палку и ночью, с болью, падая и теряя сознание, все же поковылял вдоль ручья по дороге на запад. Шел всю ночь, на рассвете забрался в кусты, начал проверять кое-как замотанную тряпками рану. Рана нагноилась. Дождался ночи и снова пошел. Чувствую: силы кончаются, пить-то пью, а еды нет уже который день. И крови много потерял. Сорвал три початка кукурузы, но от ранения челюсти мне почему-то отказали, жевать, не в силах. Смог лишь пососать один початок. Пошел снова – быстро выбился из сил, упал на дороге. Слышу: идет японец (у них шаровары характерно шуршали, сразу узнаешь, кто идет). Запнулся об меня, упал. Я не сдержался, застонал. Он рассмотрел меня, что-то пробормотал и ушел.

Родившийся в рубашке

Тогда я из последних сил поднялся, снова заковылял вперед и... буквально уперся грудью во что-то твердое. Слышу крик: «Стой, кто идет? Стрелять буду!» – «Свои... свои...», – прохрипел я. Меня осветили фонариком, подошли, давай расспрашивать. Вскоре признали своего: «Славянин». И боец, окликнувший меня, удивился: «Ну, земляк, в рубашке ты родился! Как я не выстрелил – ведь на спуск практически уже нажал. Думаю, опять какой долбанутый камикадзе к нам подкрадывается с миной за пазухой!» Оказывается, стоявший на дороге танк Т-34 (в который я и уперся) охранял завязшую в болоте нашу тяжелую самоходку до подхода тягача. Ну, меня малость накормили, перевязали, и тут подъезжает не кто иной, как сам командующий нашим фронтом маршал Мерецков с охраной. Узнав мою историю, маршал, славившийся заботой о простых солдатах, приказал: «Садись со мной в машину, лично отвезу в госпиталь».

И действительно отвез, спасибо ему, меня приняли и этой же ночью, при свете маленькой лампочки от санитарного движка сделали операцию Потом перенесли в китайский домик-фанзу, где лежали и другие раненые. Но тут вдруг налетели наши самолеты и давай нас же бомбить! (Чего только не бывало подчас в невиданной круговерти-неразберихе войны!) Фанзы вокруг нас от бомб разлетались, как карточные домики. И вновь мой неведомый ангел-хранитель (если таковой существовал) спас меня. Одна бомба угодила-таки в нашу фанзу, прямо между носилок и... не взорвалась!»

Кажется, все страхи у солдата Малинникова остались позади, вскоре его перевезли в более солидный тыловой госпиталь. Но не тут-то было. Операцию при лампочке ему сделали некачественную, поверхностную. Занесли инфекцию. Рана не заживала.

«Неделю я лежал с температурой 41 градус, балансировал между жизнью и смертью. Ночью терял сознание и все порывался куда-то бежать. Наконец наступила ОНА, самая тяжелая, критическая ночь. Я пришел в себя и явственно почувствовал рядом с собой Смерть (кстати, говорят, ее чувствуют все умирающие). Уж не помню, в каком образе-обличье, но она стояла у моего изголовья, смотрела мне в затылок. Дыхание мое почти прекращалось, я начал куда-то проваливаться, сердце сдавила страшная тяжесть и тоска. Не помню: молился ли я, просил ли у Господа спасения, или уж был согласен, внутренне готов к переходу в небытие, настолько страдания и боль истерзали меня. Но час мой, видать, не пробил, да и медики хлопотали вокруг, что-то еще делали. К утру кризис миновал, я уснул многочасовым спасительным сном, а Смерть исчезла.

Потом, когда я начал поправляться, один медик-капитан откровенно признался: «Я уж не верил, что ты выживешь. Да и никто, наверное, не верил».

Вот так: японцы не добили его несколько раз, боец у танка чудом не спустил курок, чудом же не взорвалась бомба в фанзе, чудом выстояло его измученное сердце в борьбе с чудовищной инфекцией и температурой. «Академию смерти» прошел фактически за короткий срок уральский паренек Коля Малинников, уроки которой начались на знаменитых сопках Маньчжурии.

Колхоз, женитьба, мирная жизнь

Долечивался он аж в Ташкенте, долго ходил с палочкой, с ней и выписался, получив третью группу инвалидности и медаль «За отвагу» за свой беспримерный рейд по японским тылам. Вернулся в родную Шиловку, опять стал колхозником, трудился где мог. Однако нога постепенно выздоровела, и вскоре Николай поступил в школу ФЗО при динасовом заводе в Первоуральске. Выучился на плотника, работал на железной дороге, вскорости и женился на шиловской доярочке Ане. В 1953 году молодая семья приехала в Ключевую трудиться в Афанасьевском леспромхозе. У них родилось четверо детей: дочь Нина и сыновья Валентин, Сергей, Владимир. И вот уже почти полвека Малинниковы живут в Ключевой. Все дети перебрались в Екатеринбург, приобрели хорошие рабочие специальности, растут пять внучек, три внука и два правнука.

Кем только не работал Николай Дмитриевич в леспромхозе: на шпалорезке, грузчиком в лесу, вальщиком леса, раскряжевщиком на нижнем складе, оператором на автоматической линии, электриком! Воистину за несколько десятков лет через его руки прошли многие тысячи кубометров леса, он не раз брал первые места в соцсоревнованиях, не сходил с Доски почета, имеет немало трудовых наград и поощрений. Верной подругой была ему всю жизнь и Анна Васильевна, женщина спокойная, работящая, домовитая.

Не раз, конечно, трудягу-ветерана агитировали вступить в КПСС, но он отказывался, считал себя недостойным, малограмотным, вообще как-то сторонился политики. Но вот грянули роковые «реформы», навалились «шоковая терапия», грабительская «прихватизация» в еще совсем недавно могучем государстве. И совестливая, чуткая душа прошедшего короткую, но жестокую «академию смерти» ветерана не осталась в стороне от беды. Н.Д. Малинников, пусть на склоне лет, но смело пошел в политику, выражая и отстаивая в ней заботы, чаяния, интересы ветеранов войны и труда из далекого и небольшого уральского поселка.

А.М. Кручинин

ЕВИК

Рассказы моих родственников о Великой Отечественной войне

Первые мои воспоминания о дедушке со стороны матери, Никите Васильевиче Малышеве, связаны, как ни странно, не с ним самим, а с его армейской фуражкой с голубым околышем: она мне очень нравилась. Так вот, в возрасте трех лет я ее одел, видимо для солидности, нашел нечто, похожее на удилище, уселся на берегу канавы около паровозного депо станции Абдулино и пытался ловить рыбу. По фуражке был опознан соседями и возвращен домой.

Самого дедушку живо помню только с июня 1953 года, когда мои отец и мать, брат и сестра и я только что вышли из поезда, на котором приехали в Абдулино с Сахалина, где мы прожили четыре года. Мы сложили свои чемоданы и узлы на перроне и оглядывались по сторонам, ища встречающих. Дедушка Никита бежал к нам, перепрыгивая через лужи, он был с непокрытой головой, в темной рубашке, армейских бриджах и в тапочках. Чаще всего дед Никита ходил в армейском обмундировании. С одной стороны, к этому вынуждала тогдашняя бедность, а с другой, он наверное еще не отошел от внешнего облика войны.

Уже позднее, после скоропостижной смерти деда (от приступа астмы в сентябре 1959 года) из рассказов матери я немного узнал о его участии в Отечественной войне. Она была для него третьей по счету, после Первой мировой и Гражданской, причем в последней он воевал сначала у белых, а затем у красных. На Отечественную деда мобилизовали в августе 1941 года, ему было 48 лет. Он служил старшиной зенитно-прожекторной роты, работавшей на охране больших мостов, начиная от сызранского на Волге и далее на запад. Дед дошел до Германии. Как и большинство солдат, офицеров и генералов, попав из нищего Советского Союза в Европу, он привез домой после демобилизации всякие трофеи. Помню немецкие часы-ходики, кровать с никелированными шариками и ножками, залитыми свинцом, перину и покрывало. Дедушка обычно не рассказывал ничего о войне. Только один раз во время похода на рынок он встретил своего знакомого, также участника войны, и они поговорили о военных годах, кто где был. Причем больше говорил дедушкин знакомый, о партизанском отряде, где он воевал.

Ни мой дед со стороны отца, Михаил Сергеевич, ни отец на фронте не были. Оба они как железнодорожники имели бронь. Отец всю войну водил поезда, буквально не слезая с паровоза. Тогда никто не вспоминал о режиме работы паровозных бригад и о кодексе законов о труде. Часто он не бывал дома неделю и более. Участок его работы был: Уфа – станция Кинель. Особенно весело, по словам отца, там было летом и осенью 1942 года. Немцы прилетали бомбить Куйбышев и узловую станцию Кинель. Один раз поезд отца попал под бомбежку, и он по приказу дежурного осадил состав километра на три за станцию. Они стояли там довольно долго, с понятным страхом всматриваясь в разрывы и огонь в районе станции. Уже потом им стало совершенно «весело», когда они узнали, что их поезд был с боеприпасами. В общем, отец мой не воевал, но зато на фронте были все мои дядья.

Муж моей тетки Жени (сестры отца) Федор Ежов . По образованию – инженер-нефтяник. В 1941 году работал на промыслах в Дрогобыче, на Западной Украине. Тетя Женя с дочерьми эвакуировалась, а дядя Федя остался взрывать нефтепромыслы. Долго пытался выйти с оккупированной территории, но не смог. Закопал у приметного дуба свои документы, в том числе и партбилет. Ушел в партизанский отряд, где воевал до 1943 года. После соединения с армией был мобилизован и продолжил службу. Ему повезло: его часть оказалась недалеко от того места, где он закопал документы. Сходил и нашел, все оказалось цело. Восстановился в партии, получив лишь строгий выговор. После демобилизации обосновался в Казани, где вышел на пенсию и скончался в 80-х годах.

Муж моей тетки Нади (тоже сестры отца) Евгений Арефьев. Дядя Женя был связистом, прошел всю войну и был не раз ранен. О войне обычно тоже не говорил, только один раз, увидев меня в солдатской форме (я был в командировке в Казани во время срочной службы), рассказал одну историю. Зимой 1941-1942 годов на окраине города Велижа он с товарищами прокладывал связь. Услышали мерный шум и увидели с чердака дома, где они привязывали провода, идущую по улице колонну немцев. Немцы были рослые, сильные, с автоматами и шли молча. От них исходило ощущение какой-то силы и злобы. Дядя Женя говорил, что связисты обомлели и с большим трудом выбрались из дома на огород, а оттуда в лес.

После войны дядя Женя жил в Абдулино, работал токарем в паровозном депо и умер в восьмидесятилетнем возрасте в 2001 году.

Мой крестный и двоюродный брат моего отца, дядя Петя Барановский, работал, как и отец, машинистом паровоза. В августе 1942 года, прибыв на станцию Похвистнево, его помощник и кочегар увидели в вагонах соседнего состава соль. Во время войны с солью было также плохо, как и с хлебом, и паровозная бригада набрала ведро или два. Их увидели «вохровцы», далее был скорый суд и приговор, замененный дяде Пете отправкой на фронт в штрафные роты. Осенью 1942 года дядя Петя попал в Сталинград, как он выражался, в самое пекло. После нескольких дней боя оставшихся в живых штрафников построили, их осталось 12 из 300! Их помиловали и отправили воевать в обычную часть. К концу войны дядя Петя стал лейтенантом-минометчиком и успел повоевать не только в Европе, но и в Маньчжурии.

Помню, как в 1954 году в девятилетнем возрасте я с родителями был в гостях у дяди Пети и его жены тети Тамары. Был какой-то праздник, на столе стоял торт, но из-за болезни горла я не мог его есть. Чтобы меня развлечь, дядя Петя выдвинул ящик стола и сказал, что я могу этим поиграть. Там оказались в коробке несколько орденов и куча медалей. В 1960 году я был с дядей Петей на рыбалке на реке Деме. Мы говорили о реке, какая она полноводная, как много в ней ям, где живут сомы. А он сказал, что видел Амур у Благовещенска – вот это река! Их катер перевернулся от близкого разрыва японского снаряда, и все они очутились в воде, хорошо, что берег был близко. Но его бойцы-минометчики, имевшие на спине кто плиту, кто ствол, утонули. «Как камни пошли ко дну!» – добавил дядя Петя. Он работал поездным диспетчером на станции Абдулино, я его часто видел и бегал покупать ему сигареты. Курил он только очень крепкие – «Махорочные» и говорил, что привык на фронте, где они очень страдали от недостатка табака и даже пробовали курить вату из телогреек.

Жизнь дяди Пети сложилась печально. Семья его распалась, а сам он, защищаясь от пьяного хулигана, случайно его убил. Он был осужден и умер в заключении.

И, наконец, младший брат моего отца, дядя Шура – Александр Михайлович Кручинин. Он родился 4 августа 1922 года и окончил 10 классов в 1940 году. В школе очень любил физику и радиодело. В 1941 году был мобилизован и после запасного полка попал на фронт на московское направление. К лету 1942 года гвардии сержант, командир расчета минометного батальона 76-го гвардейского полка 27-й гвардейской стрелковой дивизии. Сохранилась почтовая открытка с фронта от 30 мая 1942 года, где дядя Шура пишет своим родителям: «Нахожусь недалеко от фронта в Действующей армии в направлении Калинина. Мир здесь болотистый все время шли дожди, так что лес стал сплошным болотом. Конечно трудно здесь, но ничего. Скоро будем бить «фрицев». Я в минбате ком. миномета. Все пока. Пишите о себе больше новостей ваших. Привет всем родным и знакомым. Ваш сын Александр».

По рассказу отца, дядя Шура летом 1942 года присылал открытку, где писал, что его часть перебрасывается на другое направление, просил пока не писать, обещая сообщить, куда он попадет. Писем и открыток от него больше не было. Но историю его части восстановить теперь нетрудно. Летом 1942 года 27-я гвардейская дивизия была переброшена под Сталинград. Там она вступила в бой в составе 4-й танковой армии в районе севернее Сталинграда. 23 августа немецкий 14-й танковый корпус прорвал оборону советских войск у хутора Вертячий и вечером этого же дня вышел к Волге. Для того чтобы закрыть прорыв и отрезать немецкую ударную группу, срочно были брошены войска, в том числе и 27-я гвардейская стрелковая дивизия. А.М. Самсонов в книге «Сталинградская битва» (М., 1968. С. 139-141) так рассказывает об обстоятельствах этого контрудара:

«…23 августа командующий фронтом создал в районе Самофаловки… ударную группу, в которую вошли 35-я, 27-я гвардейские и 298-я стрелковые дивизии, 28-й танковый корпус и 169-я танковая бригада. Эти войска во главе с заместителем командующего Сталинградским фронтом генерал-майором К.А. Коваленко получили задачу нанести контрудар в юго-западном направлении и во взаимодействии с войсками 62-й армии разгромить соединения 14-го танкового корпуса противника, прорвавшегося к Волге… Группа генерала К.А. Коваленко перешла в наступление через пять часов после получения приказа, во второй половине дня 23 августа. Противник оказал упорное сопротивление. 27-я гвардейская и 298-я стрелковые дивизии не смогли преодолеть сильный огневой заслон врага… 24 августа… 27-я гвардейская и 298-я стрелковые дивизии наступали на Вертячий, но успеха не добились».

24 августа 1942 года дядя Шура был убит. Он похоронен в деревне Паншино Иловлянского района Сталинградской области. Ему было 20 лет и 20 дней. Он погиб в самое беспросветное время, когда еще не было видно даже призрака Победы.

Оба дедушки моей жены, одного из которых я прекрасно помню, – тоже участники войны. Геннадий Иванович Посыпкин с основания Уралвагонзавода работал там метрологом и мастером. Осенью 1941 года на площадку Уралвагонзавода был эвакуирован Харьковский танковый завод, и после тяжелой работы 20 декабря 1941 года были выпущены первые Т-34. Всю войну Геннадий Иванович был сначала мастером, а затем начальником механосборочного цеха Уральского танкового завода № 183 имени Сталина. Он работал вместе с танковым конструктором А.А. Морозовым, академиком Е.О. Патоном, внедрившим на заводе метод сварки танковой брони. Геннадий Иванович был выдающимся рационализатором: на его счету десятки внедренных в производство изобретений. Дедушка Гена жил на заводе: и ел, и спал в своем кабинете. Дома его в годы войны почти не видели. Уралвагонзавод за три с половиной года войны выпустил 35 тысяч танков Т-34, намного больше, чем какой-либо другой танковый завод в мире, и в каждом танке была частичка его труда.

Лейзер Липович Ременник был скромным военным фельдшером в саперном батальоне стрелковой дивизии в городе Проскурове. Начало войны он встретил на западной границе, где его батальон находился на строительстве укреплений. По его словам, как они были с лопатами, так и отступали с лопатами, так и попали в плен под Уманью. Лейзеру Липовичу повезло: он попал в плен не к немцам, а к румынам. Полных три года, до августа 1944, он пробыл в Румынии, работая вместе с другими пленными в каком-то имении. После освобождения из плена он попал рядовым в стрелковую часть и получил ранение в бою за Будапешт. Искупив вину (вину за плен!) кровью, он вновь стал военфельдшером в действующей армии. Сохранился снимок той поры, где Лейзер Липович Ременник стоит на берегу реки, за его спиной замок. На обороте надпись: 8 августа 1945 года Чехословакия .

В.В. Лямзин

Материал предоставлен А.В. Лямзиным

ЕВИК

Шифровальщик

Мой отец – Лямзин Валентин Александрович родился 12 июля 1907 г. в г. Саратове. Среднюю школу окончил в 1924 г. и в этом же году поступил учеником наладчика прессов на «Завод имени Ленина» (бывший польский завод «Гантке»). В 1925 г. он вместе с другом уехал в село Чиберлей и устроился на работу в леспромхоз. Там он активно занимался общественной работой и был избран 1-м секретарем комсомольской организации Ломатинского уезда Пензенской губернии. В 1928 г. Валентина Александровича направили в совпартшколу в Саратове, а в 1929 г. приняли в партию.

После окончания совпартшколы, в ноябре 1930 г. В.А. Лямзина первый раз призвали в Красную Армию. В г. Самаре его зачисляют в команду одногодичников при 8-м отделе штаба ПриВО. Здесь он в течении года обучался специальности шифровальщика, освоив в числе прочего и азбуку Морзе. В одной команде с ним обучался А.А. Епишев – племянник начальника разведки ГШ РККА Ф.И. Голикова, будущий однополчанин Л.И. Брежнева и начальник ГлавПУРа.

После окончания обучения в ноябре 1931 г. Валентина Александровича назначают на должность командира взвода связи в 158-й стрелковый полк 53-й стрелковой дивизии в г. Красный Кут Саратовской области. В октябре 1932 г. он уволился в запас и находился на партийной работе в Саратовской области. Занимал должность секретаря парткома Еланского конного завода, был инструктором райкома партии.

В связи с началом Советско-финской войны В.А. Лямзин снова был призван в ряды РККА. Война уже близилась к своему завершению, и его в феврале 1940 г. направляют комиссаром госпиталя №1307 в г. Саратов. Вспоминая свою службу в госпитале, он говорил, что за всю оставшуюся жизнь не видел столько калек без рук и без ног, которых солдаты лишились в результате обморожения.

В госпитале №1307 работал герой Русско-японской войны хирург Миротворцев, описанный в знаменитой книге В. Степанова «Порт-Артур», который блестяще делал операции, но имел склонность к употреблению спирта и частенько находился в нетрезвом состоянии. Однажды ему куда-то потребовалась характеристика. «Мы, – вспоминал В.А. Лямзин, написали объективную характеристику, что, мол, немного употребляет спиртные напитки. Прочитав её, Миротворцев говорит нам: «Ребята, с такой характеристикой меня только в тюрьму возьмут!» Мы посоветовались и переписали характеристику».

В сентябре 1940 г. госпиталь был ликвидирован, и Валентин Александрович вновь вернулся в распоряжение Красавского райкома партии.

С началом Великой Отечественной войны мобилизация коснулась не только людей. Рабочих лошадей тоже забирали на фронт, однако на племенных коней Еланского конного завода даже в самые тяжелые годы войны была наложена бронь. В остальных же колхозах области положение было гораздо хуже. В связи с такой тяжёлой ситуацией многие колхозы и совхозы Саратовской области провалили выполнение уборочных работ. Затревожились наверху, в Москве. Ликвидировать отставание послали члена Политбюро А.И. Микояна. Прибыв в Саратов, он потребовал собрать партийно-хозяйственный актив, на котором присутствовал и В.А. Лямзин. Он вспоминал, что на активе, который проводил Микоян, очень ругали одного из секретарей райкома за слабые темпы уборки. Секретарь оправдывался, называл причины: мобилизация техники, лошадей, уход работоспособной части населения в армию. На что Микоян закричал с места в президиуме: «На каторгу его, на каторгу!» Уже в 1970-е годы Валентин Александрович так комментировал поведение Микояна: «Самого бы его на каторгу за такое начало войны».

В октябре 1941 г. В.А. Лямзина вновь призвали на военную службу. В штабе ПриВО (г. Самара) его назначили на должность заместителя начальника 6-го отделения штаба стрелковой дивизии, которую необходимо было сформировать взамен 42-й стрелковой дивизии, погибшей в Бресте на базе 31-й запасной стрелковой бригады ПриВО.

Для формирования дивизии было выбрано 3 места. 1 место – где должен был находиться штаб дивизии, это г. Вольск Саратовской области, располагающийся на берегу Волги. Штаб разместили в помещении Дома пионеров. 2 место – г. Пугачёв Саратовской области, на левом берегу Волги, чуть в стороне от неё. 3 место – село Терса, западнее Вольска. Валентин Александрович рассказывал, что дивизию пополняли личным составом, набиравшимся из тюрем Саратовской, Пензенской и Тамбовской областей. Подбирали людей, осуждённых только за мелкое хулиганство по документам, находящимся в исправительных учреждениях. Воров и рецидивистов категорически не брали. Таким образом, первым заданием отца было подобрать людей из тюрем. Он рассказывал, что привёз первую партию личного состава примерно 3000 человек. Людей размещают в школах, каждый взвод в отдельном классе. Почти все играли в карты. Как-то за ночь он отобрал у них колод 30 карт, а наутро они, нарисовав на бумаге новые, играли опять. С дисциплиной было очень сложно.

Дивизия была сформирована к 27 декабря 1941 г. в составе 44-го, 455-го, 459-го стрелковых полков, 472-го артиллерийского полка, 262-го отдельного санитарного батальона, 158-го отдельного автотракторного батальона. Командиром дивизии был назначен полковник Садовский С.Л.. Всю войну дивизия сражалась под знамёнами Вольского горисполкома.

С 17 февраля 1942 г. дивизия перебрасывается в г. Тулу в состав 24-й резервной армии. 5 апреля 1942 г. дивизия передана в состав 49-й армии Западного фронта. С апреля 1942 г. и до самого конца войны В.А. Лямзин служил начальником 6-го (шифровального) отдела штаба дивизии. Командующим армией тогда был генерал-лейтенант И.Г. Захаркин, которому было уже около 60 лет. С этого времени начинается участие 42-й стрелковой дивизии нового формирования в боевых действиях. Совершив марш из Тулы в район Юхнова, дивизия заняла оборону на левом фланге 49-й армии. Дивизия насчитывала 20 тыс. человек. Отец рассказывал, что в этот момент 42-я дивизия сменила сразу три дивизии, которые ушли на доукомплектование. В это время под Юхновом 49-ю армию посетил командующий Западным фронтом генерал армии Г.К. Жуков. Говорили, что Жуков был недоволен пассивным ведением обороны 49-й армией и распекал Захаркина такими словами: «Ты, старый хрыч, тебе на печке сидеть, а ты армией командуешь!» Однако, впоследствии в своих мемуарах Г.К. Жуков хорошо отзывался о действиях 49-й армии.

С 5 апреля 1942 г. по февраль 1943 г. дивизия находится в обороне. В связи с набранным контингентом дисциплина в дивизии очень сильно хромала. Солдаты глушили рыбу взрывчаткой, пользоваться которой умели плохо, поэтому часто сами подрывались на своих зарядах. По-видимому, вследствие частых ЧП командир дивизии полковник Садовский С.Л. в июле 1942 г. был отстранен от занимаемой должности. Вместо него был назначен Герой Советского Союза полковник Мультан Н.Н.

В летне-осеннюю компанию 1943 г. войска Западного фронта имели задачу наступать на смоленском направлении с целью разгрома левого крыла группы армий «Центр», овладения рубежом Смоленск–Рославль и развития наступления на Витебск, Оршу и Могилёв. Немецкие войска, используя лесисто-болотистую местность, создали прочную оборону из 4-5 оборонительных полос на глубину до 130 км.

7 августа 1943 г. перешли в наступление войска ударной группировки Западного фронта, в которую входила и 42-я сд. Под угрозой окружения противник начал отход и 25 сентября 42-я сд освободила Смоленск. В связи с этим важным событием 25 сентября 1943 г. 42-й стрелковой дивизии было присвоено почётное наименование «Смоленская».

В начале октября дивизия вышла к посёлку Ленино в Белоруссии. Здесь, рядом с 42-й сд ввели в бой 1-ю польскую пехотную дивизию. В начале ситуация развивалась успешно. Как рассказывал отец, полякам удалось взять в плен роту немцев. После того, как немцы узнали, что против них действует польская дивизия, они приняли все меры для того, чтобы деморализовать поляков. 12 октября немцы начали ожесточенно бомбить позиции 1-й польской и 42-й стрелковой дивизий. Отец говорил, что в день они совершили 1200 самолёто-вылетов, земля дрожало. Моему отцу повезло, поскольку штаб их дивизии находился в глубоком овраге, в стенах которого были сделаны землянки и надежные укрытия. Дивизия же понесла серьёзные потери, а польскую дивизию командование решило отвести в тыл. После её отхода налёты прекратились.

В конце 1943 г. дивизия перебрасывается под Витебск, где вела упорные бои до весны 1944 г. После этого, понеся большие потери, дивизия выводится в резерв 49-й армии на доукомплектование. Больше месяца дивизия находилась в резерве, затем форсировала Днепр южнее Шклова, участвовала в окружении могилевской группировки войск, которая 28 июня 1944 г. была уничтожена. Наступление продолжилось в направлении на Минск и Гродно. 42 сд приняла участие в окружении 105-тысячной группировки немцев восточнее Минска, которая была ликвидирована в июле 1944 г. Далее, используя трофейный транспорт, и преодолевая по 28-35 км в день, дивизия наступала на Гродно и в сентябре овладела Замбрувом, Ломжей, Остроленкой и заняла оборону на южном берегу Нарева.

В это время в ноябре 1944 г. начальник 6-го отдела штаба дивизии капитан Лямзин обратился к командиру дивизии полковнику Пачкову Н.С. с предложением. Учитывая, что за три года войны скопилось очень много штабных документов, и они занимали уже 4 машины, капитан Лямзин предложил отвезти их в архив в г. Самару. Комдив дал «добро», и мой отец отправился в такой неожиданный «отпуск». Документы в Самару были доставлены. Старик полковник, начальник архива, приказал своим подчинённым быстро принять документы, чтобы, как он сказал, «ребята повидались с семьями». А все сопровождавшие были волжанами, ведь дивизия формировалась в этих краях.

Так отец, в ноябре 1944 г. приехал на 3 дня домой с фронта. Он приехал ночью, когда я уже спал. Помню, как он поднял меня с кровати, подержал в руках и опять положил в постель. Потом на следующий день я увидел его в форме с погонами. Помню, как он давал мне щелкать из пистолета ТТ. Он взводил, а я нажимал спусковой крючок. Помню, что в это время зимой у нас должна была отелиться корова, и мой отец с матерью, взяв фонарь «летучая мышь», в форме и с оружием ходил ночью в сарай, который находился в стороне от дома, проведать, как чувствует себя корова. Ходил с оружием потому, что близ конного завода было очень много волков, которые каждый вечер окружали посёлок и завывали свою заунывную песню.

С 15 января 1945 г. 42 сд участвовала в Восточно-Прусской операции в наступлении на Быгдощ и Данциг. В этом наступлении отец получил контузию, и стал плохо слышать на одно ухо. Дело было так. Закончив работу с документами поздно ночью, он отнёс их на подпись командиру дивизии, так как в шифровке было приказано доложить немедленно. Когда отец вернулся, все стали готовиться ко сну. Постелили на полу. Один шифровальщик говорит: «Товарищ капитан, давайте я с краю ляжу, а то всё вы да вы». Отец согласился. Только уснули, раздался мощный взрыв. Насыпь с землянки снесло, брёвна разбросало, осколки снаряда ударили вниз. Товарищ, лежавший с краю, получил смертельное ранение в живот (отверстие было размером с кулак) и скончался в медсанбате. А отец лишь получил контузию, и шинель пришла в полную негодность, поскольку была иссечена осколками.

После боёв под Данцигом с 25 марта по 4 апреля дивизия находилась в резерве. К 15 апреля дивизия сосредоточилась у Одера. Форсировав Одер, 42-я сд участвовала в развитии наступления 65-й армии, затем была переброшена в полосу действия 49-й армии и наступала на юго-запад Германии. 4 мая дивизия встретилась с союзниками-англичанами в районе г. Пархим. На занятой Красной Армией территории немцы вели себя дисциплинированно. У них были трудности с питанием, и они часто меняли свой белый хлеб на наш чёрный. Сначала солдаты менялись охотно, но, распробовав немецкий хлеб, вкус которого напоминал вкус варёной бумаги, солдаты предпочитали давать хлеб так, если он был.

Война закончилась и 20 июня 1945 г. в г. Нойштрелиц 42-я сд была расформирована, а личный состав был передан в 364-ю Тосненскую стрелковую дивизию. Офицеры были переданы в 27-й отдельный полк резерва офицерского состава. За годы войны капитан Лямзин был награжден орденом Отечественной войны II степени, орденом «Красная звезды» и медалью «За победу над Германией». Как шифровальщику, отцу предлагали остаться в кадровой армии, но его жена, Пелагея Ивановна, категорически отказалась ехать в Германию или Польшу. Отец был уволен в запас 8 декабря 1945 г. и вернулся на Волгу, где в послевоенные годы работал на различных партийных должностях.

А.К. Михеев

ЕВИК

От Харькова до Измаила

(рассказ пограничника 105-го погранотряда 1941-1950 гг.)

22 июня 1941 года день был солнечный ясный, мы с сестрой и соседями по бараку поехали в ЦПКиО – парк им. Маяковского. Вдруг в парке перестала играть музыка, а диктор по радио объявил «Граждане, внимание! Сейчас будет передано важное правительственное сообщение». Народ заволновался, заговорил, что это война с Германией. И действительно радио в парке заговорило: «Внимание, внимание говорит Москва! Передаём правительственное сообщение… Сегодня 22 июня в 4 часа утра германские войска без объявления войны перешли наши границы и бомбили города: Киев, Брест, Минск…». Началась война!

Люди тяжело вздохнули от переживания и стали быстро расходиться из парка по домам. По дороге говорили только о войне, прикидывали, кто победит, сходились все в одном – будет тяжело, но всё же мы победим немцев.

На второй день объявили об общей мобилизации, и пошли по всем адресам повестки. Вся страна всколыхнулась, напряглась. Пропаганда бдительности была везде. Поток добровольцев старых и молодых был велик. В людях сильны были патриотические чувства. На день начала войны мне не было 15 лет. Но и мне пришла повестка из райсовета, я направлялся в ремесленное училище № 18.

Приехал в ремесленное училище, меня зачислили, выдали форму. Мы гордились этой формой, в ней нам разрешалось бесплатно ездить в трамвае. На питание нам давали талоны. Для иногородних давали общежития, местные жили по своим квартирам. Я с сестрой жил в бараке по улице Энгельса, 50. В группах нас было от 8 до12 человек. Обучали нас на слесарей-металлистов. Учили с самых «азов». Учили сварке разными способами, работе на токарном, строгальном, фрезерном, шлифовальном станках. Много раз водили всей группой на строительство завода им. Калинина. Там на пустыре была разметка, где будут строиться цеха и как устанавливать оборудование, а нам поручили копать траншеи между фундаментами под закладку труб для электропроводки к станкам. Мы копали траншеи и носили на носилках щебень, песок, мешки с цементом. За три-четыре месяца учебы мы уже многое умели делать. Потом нас 6 человек направили работать на завод, который располагался на Красном переулке №7, там мы делали корпуса мин и стабилизаторы к ним.

Через некоторое время нас вернули в училище, и мы уже там стали делать те же корпуса. Долго так работали, делали мины малые и большие. Потом нас, всю группу, направили на завод №46, он располагался радом с парком культуры. Завод этот эвакуировался из Кунцево. Вначале мы таскали станки, привезённые на машинах, по территории завода – от места выгрузки до цехов и там их устанавливали на фундаменты. Работа была очень тяжёлая и опасная, в любой момент мог произойти несчастный случай, но Бог миловал нас, всё обходилось хорошо. Работали мы по 12 часов в сутки, питались в заводской столовой по талонам ремесленного училища. Как только станок притащим, установим на фундамент, заводские мастера его подключат, наладят и тут же женщины начинают на нем работать. Заводские мастера работали по 24 часа в сутки. Отдыхали там же в цеху. На отопительных батареях были сделаны деревянные настилы, на них матрасы с подушками и одеялами – там мастера и часть рабочих завода по очереди отдыхали. Их кормили прямо в цехах в ночное время. Остальные рабочие работали в две смены с 8-20 и 20-8 часов и жили дома. Морозы в 1941-1943 годах очень сильные были, мы часто обмораживались. Большинство рабочих людей ходили в телогрейках. Утром и вечером трамваи были переполнены, многие ездили на подножках и на межвагонных решетках трамваев. Мы – парни – каждый день после работы бегали в цирк на третье отделение, где была французская борьба. Большинство людей покидали цирк после второго отделения, а нас ремесленников пускали бесплатно, т. к. ползала были свободны. Борцы были: Ян-цыган, Калашников, Леонид Леонидов, Фран-гут, Абдурахманов.

Когда оборудование в цехах завода было установлено примерно на 70% нас, ремесленников, распределили по цехам. Я попал в цех №3, там делали патроны разного калибра. Вначале я на штамповальном прессе высекал круглячки, затем на другом прессе из этих круглячков штамповал стаканчики-заготовки, далее на следующем прессе стаканчики вытягивались уже почти в патронную гильзу. Люди на работе очень уставали, но в обеденный перерыв, в цеху, бывало, устраивали танцы. Начальник цеха Гаврюшин имел баян, держал его в кабинете и всегда в обед на нём играл, пели песни.

После работы на штамповальных станках меня перевели в бригаду слесарей по ремонту оборудования. Бригада состояла из 4-х человек, я был пятый. Бригадиром был немец Гутман Иван Иванович, очень хороший человек и мастер. Мы в основном занимались ремонтом штамповальных станков-прессов. Работа очень тяжелая – детали огромной величины и большого веса. Коленвал мы три человека еле-еле поднимали, а маховик пресса снимали и ставили на место 6 человек, брали на помощь ещё из цеха мужиков или начальник цеха помогал. День ото дня оборудование прибывало, цеха пополнялись, расширялись, работа кипела. А вот настроение людей было разное, особенно когда немцы подошли близко к Москве. Как только немцев от Москвы первый раз погнали, тут же появилась какая-то надежда, и люди совсем заговорили по-другому, появилась уверенность. Стали ходить в кино, в цирк и в театры, хотя и в телогрейках, но ходили. Кинофильмы были все хорошие патриотические и смешные «фитили». Плохо, что всё время приходили «похоронки». Жизнь, конечно, была тяжелая, карточная система существовала и норма на продукты была маленькая, приходилось недоедать, но мы на государство не роптали. Бдительность у народа была величайшая. За работу в тылу в военное время я награжден медалью «За доблестный труд во время войны».

В марте 1944 года меня призвали в армию, направили в запасной стрелковый полк, расположенный близь станции Сурок в лесу. Это недалеко от Йошкар-Олы. Жили мы в землянках, питание было очень плохое: в супе одна-две картофелины и те почерневшие, каша пшенная без масла, одна-две ложки и полтора сухаря. Есть хотелось так, что мы ходили на помойку к столовой находили: очистки, от картошки, рыбьи головы и прочие отходы от пищи и ели… Мы все позеленели от недоедания. Однажды нас послали на станцию разгружать вагон с мукой. Мы по двое брали мешок и тащили его от вагона к телегам. Пока тащили мешок, прорывали его и ели муку на ходу и набирали в карманы. Когда закончили работу животы стали вздуваться, резкая боль. Нас всех отправили в медчасть продержали нас там около суток, потом выпустили. Нас за муку не наказали. Обмундирование выдали всё бывшее в употреблении. В шапках шинелях и в гимнастерках были следы от пуль и даже плохо отстиранные кровавые пятна. На ноги дали ботинки с обмотками тоже б/у. В казармах-землянках спали на двух ярусных нарах, хвойные ветки накрытые брезентом служили вместо матрасов, подушки были набиты соломой, укрывались шинелями. В казарме была сушилка, то есть бочка вместо печки и пристроены жерди для сушки обмундирования. Винтовки выдали деревянные и одну на отделение боевую учебную, один пулемёт на взвод и разных гранат для изучения. Поднимали нас утром в 7 часов. Завтрак и занятия. Занятия проводились в лесу, снег был глубокий, ходить было тяжело, а нас гоняли строем и ползком. Встать, лечь, коли, стреляй, бей прикладом. В 137-м стрелковом полку я получил свою первую воинскую специальность – пулеметчик. На занятия ходили, обязательно заставляли петь песни, а мы еле ноги переставляли.

Многие не выдерживали и дезертировали, но их ловили, судили и расстреливали. Однажды на занятиях в лесу строевой подготовкой к нам подошёл местный житель из деревни с маленьким сынишкой, принесли продавать пирожки в корзине. Денег у нас не было, хоть он их продавал за копейки. Голодные солдаты набросились на корзину с пирогами, мужика уронили и сынишку уронили в снег, расхватали пироги и тут же мигом съели. Старик и мальчик плакали, просили заплатить. Наш командир взвода достал сколько-то денег и дал старику.

В полк приезжали представители от армейских частей, и проходил набор пополнения. Однажды приехали пограничники и очень строго отбирали для себя людей. Из полка отобрали только 50 человек с безупречной характеристикой, хорошим слухом, зрением и общим здоровьем. С каждым из нас побеседовали и увезли в г. Харьков. Позднее я получил письмо от бывшего сослуживца по учебному полку, который ещё оставался в нём после нашего отъезда. Он сообщил, что в одну из ночей одновременно сгорели две землянки с солдатами, двери снаружи, говорят, были припёрты бруском.

По приезду в Харьков нас разместили в лесу в четырёх километрах от города. В районе деревни Деркачи был разбит палаточный городок. Сводили в баню, выдали новое обмундирование, пограничное. Оружие выдали: автоматы ППШ, патроны, гранаты и прочее имущество. В палаточном городке мы жили полторы недели, и всё время шёл проливной дождь. Мы не могли развести костров, чтоб приготовить обед. Нам продукты были выданы сухим пайком. Дожди стали утихать и в один из дней нас всех собрали на лесной поляне, выстроили. Тут нам сказали, что будет формироваться пограничный отряд. Сформировали 105-й пограничный отряд, погранкомендатуры и погранзаставы. Назначили начальника 105-го пограничного отряда полковника Дробина. Выступил представитель ставки главкома К. Е. Ворошилов, вручил знамя отряда и сказал, что 105-й погранотряд сейчас войдет в состав фронта и пойдёт с фронтом до границы, там остановится и приступит к её охране.

Наш 105-й погранотряд передали в 3-й Украинский фронт. С ним мы дошли до Одессы, затем до Измаила. От Харькова до Измаила мы шли с регулярными фронтовыми частями и принимали участия в боях. Прошли большую часть Украины и Молдавии, много городов и селений. От Харькова на Белую Церковь и Винницу. Дальше на Гайворон и Балту, потом на Раздельную, Слабодзею, Лиманское, а дальше – Беляевка, Аккаржа и Одесса. С Одессы повернули на Измаил через Олонешты, Волонтировка, Староказачье, Сарата, Дивизия, Татарбунары, Кринички, Суворово до Измаила. Из Измаила пошли на Рени через Болград и Вулканешты. Сейчас, глядя на наш путь на карте, на постоянное изменение направлений движения, вспоминаю эти бесконечные марши среди потока воинских частей, большей частью пешком, то за танками, то среди артиллерийских орудий и пехоты. Казалось, конца не будет этим маршам, остановись на привал и упадёшь где стоишь. У Измаила остановились и вышли из подчинения 3-го Украинского фронта.

Каждая погранкомендатура со своими заставами пошли на свои участки границы. Я был зачислен в состав 1-й погранкомендатуры, которая располагалась в г. Рени, на 3-ю погранзаставу. Нужно пояснить, что пограничный отряд достаточно большое воинское формирование, и он делится на комендатуры, в состав которых входят пограничные заставы, которые отвечают за охрану отведенного участка границы. При комендатуре находится резервная (усиленная) застава, в мирное время никогда личный состав всего отряда вместе не собирается, а вот в военное да ещё при формировании нового отряда довелось. По сути, мы были первыми военнослужащими 105-го отряда и стояли у истоков его боевого пути.

Штаб 1-й комендатуры расположился в Рени, а 1, 2, 3, 4, 5 заставы, входившие в 1-ю комендатуру, пошли на свои отведенные участки. Начальником 1-й комендатуры был капитан Цветков, начальником 3-й заставы старший лейтенант Баня, его заместителем был младший лейтенант Корсунь, пограничников на заставе около 30 человек. Заставе было придано 10 лошадей для несения патрульной службы конными нарядами и 2 мула для хозяйственных работ. Наша 3-я застава отошла вниз по левому берегу Дуная на 10 километров и остановилась около безымянной речки, которая вытекала из озера Ялпуг и впадала в Дунай. На этом, пустом тогда месте, установили палатки, ознакомились с участком границы и на второй день приступили к его охране.

По сути, границы-то и не было, такой как мы её сейчас представляем. До 1940 года граница с Румынией проходила по Днестру, в 1940 году Молдавию присоединили к СССР и границу перенесли на Дунай, но оборудовать не успели, началась война, и Молдавия опять оказалась под румынами. Нам пришлось самим обустраивать границу. Строили здание заставы, дом для офицеров, столовую, конюшню, склады. К нам на помощь пригнали пленных немцев человек 15, один из них ночью пытался сбежать, но мы его поймали. Постройки все сделали, смотровую вышку установили. Взялись за границу. Расчищали берега Дуная, вырубали деревья и кустарники, установили пограничные столбы, пахали и боронили контрольно-следовую полосу шириной 6 метров. Оборудовали две дозорные тропы, грунтовую дорогу до соседних застав, строили линии освещения, связи, тайной сигнализации. Устраивали в определённых местах всевозможные хитрые заграждения, ловушки и другие МЗП (малозаметные препятствия) для нарушителей. Через множество непроходимых мест и речек делали для нарядов по охране границы тайные переходы и переправы. Обустраивали места для скрытых нарядов – «секретов». Для обустройства границы привлекалось и местное население. В плавнях тогда было много бесхозных домашних животных. Мы выловили 6 дойных коров, за которыми солдат по фамилии Шпак взялся добровольно ухаживать. Мяса, молока, было достаточно. Рыбаки нам давали рыбы, сомов штук по 3-5, так, что на заставе еды были излишки, тем более, что вдоль границы по берегу Дуная шли виноградники, бахчи арбузные и дынные, вишня, черешня, абрикосы, грецкие орехи, груши и кукуруза. Чабаны снабжали нас брынзой. Местное население нам очень помогало во всём, даже при обнаружении нарушителей границы и предупреждали о готовящихся нарушениях.

На охрану границы ходили по 2 человека продолжительность наряда от двух до шести часов днём и ночью в любую погоду. На заставах были служебные собаки, лошади, использовали их для патрулирования, так как в плавнях по щиколотку, а где и по колено в воде долго не походишь, но наряду с конными, на части участков, были и пешие наряды. Первые годы было очень много нарушений границы мирными жителями как с нашей, так и с Румынской стороны.

Во время службы на границе были разные случаи, которые запомнились. Однажды я ехал на лошади по полевой дороге из Рени на 4-ю заставу и потерял портсигар. На следующий год мне опять довелось ехать тем же путем на лошади, и я случайно нашёл свой портсигар с папиросами открыл, закурил хотя они целый год пролежали под открытым небом.

Ещё случай – через безымянную, быструю речку, шириной 10-12 метров для перехода было переброшено вместо мостика большое бревно. Мы ходили на охрану границы через эту речку по бревну. Ночью в дождливую погоду я сорвался с бревна, не дойдя до берега метра полтора. Был в шинели, с автоматом, подсумками и прочим снаряжением. Успел ухватиться за ветви ивы, течением меня стало относить к Дунаю, но я держался за ветки, дно ногами не доставал, речка глубокая, а берега отвесные, крутые. Мой напарник перешел благополучно, быстро подал мне свой автомат, я ухватился и он вытащил меня, спас от неминуемой смерти, так как эта безымянная речка очень глубокая и течение очень сильное – по ней против течения даже на лодке не проплывёшь, и она метров через 70 впадает в Дунай, образуя большую воронку-водоворот. Как-то служебная собака тоже переходила по бревну и упала в эту речку. Её моментально унесло в Дунай, втянуло в водоворот, утащило на дно и метров через 30-40 выбросило на поверхность воды уже в Дунае. Но, на удивление, она осталась живой и приплыла к берегу.

Однажды я ехал верхом с 5-й заставы на 4-ю по плавням, ехал рысью. Вдруг мой конь оступился и упал на согнутые передние ноги, я вылетел из седла, а одна моя нога застряла в стремени. Карабин был за спиной, и я упал на спину. Карабин подо мной встать мешает, нога в стремени вообще лишила меня возможности действий, а конь с коленей поднялся, встал надо мной как вкопанный, дрожит от испуга. Я между передних ног его оказался. Успокаиваю коня, глажу его по ногам, говорю: «Стой, стой». И он стоял, не шелохнувшись, пока я тихонько освобождал ногу из стремени, а затем вылезал из-под коня. У меня был с собой сухой паёк: хлеб, сало и фляга воды. Я достал хлеб и отдал коню, похлопал его, погладил. Сел верхом и дальше ехал шагом.

Эти первые годы на границе с обилием еды и фруктов были очень непохожи на те голодные времена, которые довелось пережить ранее, мы, наконец-то, ели вдоволь. В первое время было страшновато ночью охранять границу, ночи темные, в лесу и в камышах множество разных шорохов и шума, каждый пень казался человеком, и чем дольше в него вглядываешься, тем больше кажется похож он на человека, и даже как будто движется. Много раз бывало принимали такой предмет за нарушителя, и коль он не подчиняется нашим командам, стреляли по таким шевелящимся пням из автоматов или ракетниц.

Ночи на румынской границе очень тёмные, иной раз на 2-3 метра не видно, если ещё дождь хлещет, хоть за руку напарника держись, а охрану нести нужно и наблюдение вести нужно, и к шорохам прислушиваться надо. А когда выезжали на охрану границы на лошадях, тут было мучение в борьбе со сном. Лошадь идёт тебя покачивает, от неё исходит тепло, нам приятно, – вот тут очень сложно не заснуть, сидишь в седле, плащом закрыт, капюшон на голове, автомат под плащом, все условия располагают ко сну, но ответственность есть ответственность, да и скрытая проверка нарядов офицерами нас всегда настораживала. Они выходили или выезжали на проверку нарядов, несущих службу на границе.

С 3-й заставы меня направили в школу радиотелеграфистов в Одессу. Школа располагалась на крутом берегу моря, рядом с морским портом и парком отдыха им. Шевченко.

Конец войны 9 мая 1945 года мы встретили в Одессе. Что в тот день творилось, уму непостижимо. Шла стрельба везде и всюду, из всех имеющихся орудий кораблей, с береговых батарей, из всего личного оружия, гражданские стреляли из охотничьих ружей, пароходы, паровозы, фабрики гудели. Военные корабли палили не только снарядами, но и ракетами и фейерверками. Салютовала и радовалась вся Одесса. Море и воздух горели от фейерверков и стрельбы целые сутки. На улицах Одессы играли оркестры, люди плясали и целовались. В Одессе в этот период было много иностранных пароходов и моряков с них.

Однажды мы были в Одесском оперном театре. Закончился спектакль, вышли из театра, стояли около входа. Вдруг видим выходит из театра Утёсов, проходит около нас и говорит: «Что скучаете, погранслужба?» Мы ответили, что хотели закурить, но не у кого не оказалось курева. Утесов сказал подождать минутку, а сам вернулся в театр и действительно минуты через 2-3 он выходит и даёт нам блок папирос «Пушка». Мы поблагодарили его, а он говорит: «Приходите ещё в театр, не будет папирос – скажите мне». Мы посмеялись все вместе и разошлись.

Закончив школу, я вернулся в 1-ю комендатуру отряда. Меня зачислили во взвод связи при комендатуре. Работал я на радиостанции средней мощности РСБ. Связь держали с заставами, комендатурами и погранотрядами, близ находящимися, а также с пограничными катерами и самолётами. Когда проводная связь выходила из строя, меня часто посылали с переносной радиостанцией на другие заставы. Чаще и больше всего на дальнюю 5-ю заставу, которая располагалась в зданиях бывшего монастыря св. Ферапонтия, недалеко от села Алексеевское, что примерно в километре от Дуная. Рядом с заставой протекала река Табачелла – очень рыбная. За время службы мне приходилось побывать почти на всех погранзаставах и городах нашего участка: Вилково, Килия, Измаил, Рени, Вулканешты, Болград.

На берегу Дуная напротив 5-й заставы есть интересный памятник. Железный монумент похожий на высоковольтную опору, но высотой всего метров шесть. На нем сохранилась памятная плита с надписью «Здесь в 1829 году Император Николай переправился через Дунай и показал своим войскам путь к славе и победам». Монастырь св. Ферапонтия стоит на возвышенном месте, на берегу р. Табачелла, в колокольню монастыря во время боёв попал снаряд, но не взорвался и первое время так и находился застрявшим в куполе колокольни, далее за рекой идёт очень низкое место, и каждый год весной и осенью, когда разливается Дунай затопляется водой. Летом в сухую погоду тут растет камыш, и такие места называются плавнями. Там, для переправки войск до места форсирования Дуная в XIX веке, ещё солдатами царской армии была построена дамба, на которой и стоит памятник, протянулась она к берегу и вдоль него километра на два. Дамба и памятник существуют по сей день.

В 1948 году меня откомандировали в Одесский пограничный округ, в 4-ю погранкомендатуру, которая располагалась в городе Феодосии по ул. Чкалова, 25. Работать на радиостанции типа «РАФ» в городе было невозможно из-за больших помех. Нас перевели в село Коктебель, ныне Планерское, там находилась погранзастава. Через 6 месяцев нас обратно перевели в Феодосию, но на окраину города, на высокую гору, не далеко от Феодосийской крепости. Там служить было очень хорошо.

Мы уже были старослужащими, т. к. служили уже шестой год (Нового пополнения в послевоенные годы было мало, большое количество солдат старших возрастов по окончанию войны было демобилизовано, оставшиеся молодые солдаты долго не демобилизовались, ожидая себе замену. Наряду с нами служили в те послевоенные годы и люди более старших возрастов. Можно было встретить солдата срочной службы и лет 40). Нас очень часто отпускали в город в увольнения на 4-6 часов. Мы готовились к демобилизации. Я купил себе ботинки гражданские, рубашку шелковую красную и серые брюки.

В увольнение ходил в гражданской одежде. Надо сказать о том, что в 1944-47 годах нас без оружия никуда и никогда не отпускали: ни в кино, ни в увольнения. Говорили, что вы всегда на службе, находясь в пятикилометровой погранзоне. Никакого унизительного подсчёта и сдачи стреляных гильз мы не знали, нам доверяли использовать оружие по обстановке и были уверены в нас. За время службы мы стреляли на занятиях, был тир, и в свободное время желающие могли потренироваться там, причём пострелять не только из своего штатного оружия, но и из других образцов. Стреляли на спор с товарищами на часы: попадем или не попадём в ручные часы на дальнем расстоянии. Вешаешь часы на ветку, товарищ по ним целится, попал – часы вдребезги, и ты остаёшься без часов, промахнулся – отдаёт свои. Затем меняются местами и уже твоя очередь стрелять по его часам с тем же условием. Каждому хотелось сохранить часы, и дистанции выбирали не маленькие, надеясь на промах, но, как правило, после таких состязаний редко кто был с часами. Впрочем, были и отрядные соревнования по стрельбе. Я стрелял неплохо, особенно из карабина, и меня посылали на такие соревнования.

О дедовщине мы понятия не имели. Да её в те времена военные и послевоенные просто нельзя было применить. Существовала дружба и порядочность среди людей и солдат. На наше приветствие офицеры отвечали приветствием. Это сейчас, посмотришь, так тошно становится, как офицеры, отвернувшись от солдата, проходят, не отвечая на его приветствие. Приветствие солдата, который одет в форму российской армии. Они забывают, а скорей всего не знают, что честь отдается не их личности, а форме офицерской и знакам отличия. В конце 1948 года призвали в армию новое молодое пополнение, которое мы с нетерпением ждали. Пока их обучили, мне пришлось еще два года служить.

В 1950 году, в конце ноября, меня демобилизовали, приехал в Свердловск, ни квартиры, ни денег, ни одежды гражданской нет, а мне уже было 25 лет. Сразу пошёл работать на завод им. Воровского котельщиком, где больше платили. Через два года женился, родился сын. После армии проработал 46 лет, сейчас на пенсии, пока ещё живу. Желаю всем бывшим военнослужащим, особенно ветеранам войны и тыла здоровья и благополучия, крепитесь. С уважением и низким поклоном Михеев Алексей Кузьмич.

Г.Г. Старченко 2-й

ЕВИК

Дед и отец

Трупин Леонид Иванович

Родился в 1898 году в Уфе в зажиточной семье (по воспоминаниям его дочери – моей мамы – семья имела не то кирпичный, не то керамический завод). Окончил гимназию. Работал, как это сейчас называется, в семейном бизнесе. Как единственный сын, призыву в армию не подлежал.

После взятия Уфы белыми ушёл добровольцем в конницу. Воевал недолго: месяца через два был ранен. Пуля прошла от лопатки до шеи (по воспоминаниям моей мамы, эта пуля долго хранилась в семье). После ранения вернулся в Уфу.

Подробных данных об этом промежутке времени нет. Известно только, что работал счетоводом или бухгалтером. Естественно, что предприятие и дом были конфискованы, но семью (отца, мать и трёх сестёр) не трогали.

В 1927 году женился. В 1928 – родилась дочь.

Далее судьба повернулась круто: в 1929 (или 30?) году, как участник белого движения, был лишён права поступления на работу. Пришлось уезжать. Уехал в Самарканд, где работал как бухгалтер по кишлакам (судя по всему, подряжался на временную работу: подготовить баланс и т.п.). Дома бывал редко.

Тем временем, одна из сестёр перебралась в Ленинград, куда, вскоре, переехали и родители. В 1938 году было решено, что жена и дочь поедут в Ленинград, поскольку надо учиться. В связи с тем, что жена была детским врачом (что было дефицитной специальностью), предоставили прописку. Сам же Леонид Иванович оставался работать и жить в Самарканде: зарабатывать деньги на жильё в Ленинграде. Дело это было небыстрое. Тем временем, дочь училась в школе. В августе 1941 года жену назначили сопровождающим врачом в эшелон с эвакуируемыми женщинами и детьми. Эшелон отправился в Курган 18 августа. Сдав эшелон, бабушка завезла маму к своей сестре в Сенгилей, а сама отправилась назад к месту работы, но Ленинград уже был окружён, и ей пришлось вернуться за дочерью, после чего отправились в Самарканд. Доехали туда в конце октября или начале ноября, а вскоре дедушка был призван в армию.

Служил в интендантстве, судя по всему, на Сталинградском фронте. До сих пор помню его серебряные погоны с малиновым просветом и тремя серебряными звёздочками.

Вскоре после освобождения Ростова-на-Дону был переведён в штаб Северо-Кавказского военного округа, где прослужил до демобилизации в 1946 году.

После демобилизации работал бухгалтером на ростовском ипподроме.

Награждён медалями «За оборону Сталинграда» и «За победу над Германией».

Умер 12 июня 1965 года.

Старченко Григорий Григорьевич

Родился 27 февраля 1925 года в Ростовской области. 22 июня 1941 года окончил специальную среднюю школу ВВС в г. Ростов-на-Дону.

3 февраля 1943 года был призван в РККА. Воевал на Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах. С апреля по сентябрь 1943 года на Северском Донце в районе Красный Лиман–Изюм–Барвенково. Командир пулемётного отделения. С мая по июнь 1944 года на Днестровском плацдарме в районе г. Кишинёв – командир пулемётного взвода. 7 июня 1944 года был тяжело ранен. В октябре 1944 – январе 1945 гг. в должности командира стрелковой роты принимал участие в Будапештской операции в районе Бичке–Секешфехервар и озера Балатон. 4 января 1945 года ранен вторично.

С марта 1945 и до Победы принимал участие во взятии Вены и освобождении Чехословакии, командир пулемётной роты.

Войну закончил южнее Праги в звании гвардии младшего лейтенанта.

В июле 1946 демобилизован, а в сентябре поступил на горный факультет Новочеркасского политехнического института, который окончил с отличием в июне 1951 года.

С августа 1951 по апрель 1953 работал помощником начальника горного цеха, начальником горного цеха и начальником производственно-технического отдела Государственного союзного Шабровского талькового комбината. В апреле 1953 года назначен главным инженером комбината. С августа 1960 года переведён в г. Свердловск начальником производственного управления «Уралвзрывпром».

С октября 1966 по июль 1986 гг. – главный инженер теста «Уралнеруд».

Автор 6 изобретений и 12 рационализаторских предложений.

Автор 18 публикаций в научно-технической литературе и соавтор книги «Промышленность нерудных строительных материалов Среднего Урала».

Награждён:

За боевые заслуги: орденом «Красной Звезды», медалями «За взятие Вены» и «За победу над Германией».

Как фронтовик: орденом Отечественной войны I степени, юбилейными медалями: «20 лет Победы», «30 лет Победы», «40 лет Победы», «50 лет Победы», «50 лет Советской Армии», «60 лет Советской Армии», «70 лет Советской Армии», медалью Г.К. Жукова.

За трудовые заслуги: орденами «Трудового Красного знамени» и «Знак Почёта», медалями: «За доблестный труд в ознаменование 100-я со дня рождения В.И. Ленина».

Трижды утверждался участником ВДНХ СССР и дважды награждался бронзовой медалью ВДНХ СССР.

Гвардии капитан в отставке.

В настоящее время – пенсионер.

Г.Г. Старченко 2-й

ЕВИК

Незаслуженно забытый

ХХ век можно назвать веком танка. Появившись на заре столетия, танк, к его окончанию, стал основой армий всех стран мира. Но превращение гусеничной «цистерны» в основное оружие наземных войск проходило непросто. После Великой войны стало ясно: армии нужен танк. Но какой? Здесь ясности не было.

Когда закончилась Мировая война, в армиях мира состояло несколько тысяч танков. Они имели самые различные конструкции, размеры, массу, вооружение, но, фактически, были способны выполнять только одну задачу: непосредственно сопровождать пехоту на поле боя.

В 20-30-е гг. считалось, что для каждого вида задач должна существовать специализированная боевая машина. На вооружении состоял целый зверинец: от лёгких пулемётных машин, до многотонных монстров. Каких только танков не было в те годы! Существовали танки для разведки и для прорыва укреплённых полос, для сопровождения пехоты и для уничтожения танков противника, для форсирования водных преград и для воздушного десанта. Вторая Мировая война похоронила это многообразие. Естественный отбор – вещь упрямая. К концу войны стало ясным: армии нужен универсальный танк. способный решать все задачи, или, хотя бы, большинство из них.

Как же развивалась концепция основного танка на практике?

Как известно, оружие определяет формы боя, а они, в свою очередь, определяют характеристики оружия.

В 30-е годы только две страны всерьёз занимались танками: СССР и Германия. Англичане и французы, победив в Мировой войне, «почивали на лаврах». Их боевые машины были чуть модернизированными копиями устаревших танков. Теоретические разработки Фуллера никто в Европе-победительнице всерьёз не принимал.

В СССР в конце 20-х годов В.К. Триандафилловым и К.Б. Калиновским была создана «теория глубокой операции», суть которой состояла в решении двух задач:

•  Взлом фронта противника одновременным ударом на всю его тактическую глубину.

•  Немедленный ввод в прорыв механизированных войск (совместно с авиаударами), которые должны наступать на всю глубину оперативной обороны противника до поражения всей его группировки.

Несколько позже подобные же теории разрабатывали Г. Гудериан в Германии и Ш. де Голль во Франции.

Из «теории глубокой операции» определились задачи танков:

•  Непосредственная поддержка пехоты и конницы при прорыве обороны.

•  Действия совместно с пехотой и конницей в оперативной глубине.

•  Действия в качестве самостоятельных соединений в стратегической глубине обороны противника.

Так появились танки непосредственного сопровождения пехоты, танки прорыва и предназначенные для борьбы с танками противника танки-истребители. В качестве последних, на вооружение были приняты машины американского конструктора У. Кристи, стандартизованные под маркой БТ.

В послевоенные годы британский танковый теоретик Р. Огоркевич создал теорию «легких-средних» танков, которые, благодаря удачному сочетанию вооружения и подвижности, могли как поддерживать пехоту, так и заменять кавалерию. Они имели боевой вес порядка 10 тонн, броню 20-30 мм, пушку 37-45 мм. К этой категории Огоркевич отнёс: шведский Ландсверк-10, чешские LT -35 и LT -38, английские «крейсерские» Мк I – M к III , немецкий Pz - III , и, наконец, считая его лучшим из всех, БТ. Последнее утверждение достаточно спорно: Pz - III превосходил БТ во всём, кроме скорости.

Но противотанковая артиллерия уже в середине 30-х гг сделала невозможной решение первой задачи: двигаясь со скоростью пехотинца, легкобронированные машины становились её лёгкой добычей. А для самостоятельных действий на глубине они имели недостаточное вооружение, и их пришлось поддерживать (а, затем, и заменить) машинами с орудием калибра 75 мм, способными не только поражать технику противника, но и вести эффективный огонь осколочно-фугасными снарядами. Впрочем, пришли к пониманию этого не сразу.

В Германии раньше других поняли недостаточность огневой мощи «средне-лёгких» Pz - III и, параллельно с ними, запустили в производство «четвёрку» с 7,5-см пушкой, которую организационно включили в состав танковых батальонов.

В СССР с 1933 года выпускали «танки прорыва» Т-28 и Т-35, вооружённые 76,2-мм пушкой, но организационно сводили их в отдельные формирования, оставляя, тем самым, БТ и Т-26 без огневой поддержки. Бои в Испании и на Халхин-Голе показали ошибочность такого подхода, но, вместо того, чтобы изменять организацию, РККА решила заменить матчасть, приняв на вооружение Т-34 и КВ. Это был качественный шаг. Как писал Д. Орджилл: «Танк Т-34 был создан людьми, которые сумели увидеть поле боя середины двадцатого века лучше, чем сумел это сделать кто-либо на Западе». В войска пришла машина, способная решать весь круг боевых задач. Противостоять ей не могли ни Pz - III , ни Pz - IV .

Ответ немцев был прост, но эффективен: они установили на танк длинноствольную 7,5-см пушку. Правда, это решение, фактически, «зарезало» Pz - III : он и «четвёрка» имели практически одинаковые габариты, подвижность и броневую защиту; однако несколько большая у Pz-IV ширина подбашенного броневого листа обеспечила размещение башни большего размера с более мощной артсистемой, чего нельзя было осуществить на Pz-III. На последнем удалось разместить только короткоствольное 7,5-см орудие, т.е. сдублировать Pz-IV первого периода войны. «Третий» оказался лишним и превратился в шасси для самоходок.

Итак, в 1942 году появился Pz-IV G . Некоторые исследователи считают, что он превзошёл Т-34. Смею заметить, этого не произошло. Получив «длинную руку» и более толстую броню, Pz-IV потяжелел, потерял в маневренности и проходимости, которые и так были не слишком хороши. Он приблизился к Т-34. но не превзошёл его. Лучшим подтверждением этому служит тот факт, что в это время эволюция Т-34, как бы, остановилась и двинулась вновь только при появлении «Пантеры».

А что же КВ? К нему судьба была сурова. А ведь именно он может считаться совершенно революционной машиной.

Первые танки генетически происходили от флота: именно английское Адмиралтейство разрабатывало и строило их. Видимо, наследство сказалось: машинное отделение с несколькими мотористами и многобашенная компоновка держались долго. Но, земля – не море. Здесь играет роль проходимость. Здесь более жёсткие ограничения по массе и размерам. Здесь, даже в XXI веке, трудно перемещать сооружение «водоизмещением» в сотню тонн. Здесь боевая мощь и размеры связаны более жёсткими закономерностями. Вероятно, поэтому ни в одной стране мира (кроме СССР) в 30-е годы не состояли на вооружении тяжёлые танки. Да и Т-35 тяжёлыми были сами по себе, а не по боевым качествам. Переход на однобашенную компоновку КВ был, по сути, революционным решением. Немцы здесь шли тем же путём, но чуть запоздали. В результате, до конца 1942 года КВ был не нужен: у него не было достойных противников. Зато его недостатки бросались в глаза: он «разворачивал» грунтовые дороги, ломал мосты. А вооружён был так же как и более лёгкая «тридцатьчетвёрка». Когда же появился «Тигр», то 76,2-мм пушки сразу стало не достаточно для борьбы с ним. КВ сошёл со сцены.

Тем не менее, считать его неудачной тупиковой ветвью, как это делают иногда, неверно: в 1943 году у немцев появилась «Пантера». Многие исследователи поют ей дифирамбы, называя лучшим средним танком Второй Мировой войны. Но давайте посмотрим:

Сравнительные ТТХ танков КВ и «Пантера»

КВ-1

КВ-1с

КВ -85

T-VD

T - VG

Масса, т

47,5

42,5

46

43

45,5

Экипаж

5

5

4

5

5

Габариты, мм

длина

6750

6900

6900

6880

6880

ширина

3320

3250

3250

3400

3400

высота

2710

2640

2830

2950

2980

Броня, мм

лоб корпуса

75

75

75

80

80

лоб башни

75

75

100

100

110

Скорость, км/ч

35

43

42

46

46

Пушка

76,2

76,2

85

75

75

Удельное давление

на грунт, кг/см 2

0,77

0,74

0,84

0,85

0,88

Какая интересная картина! «Пантера» по всем показателям является аналогом КВ, правда, выпущенным на 4 года позднее. Её преимущества, во-первых, более толстая башенная броня, во-вторых, (но в этом немецкие танки традиционно превосходили всех противников) прекрасные характеристики орудия. А недостатки? Ещё большие (по сравнению с КВ) вес и давление на грунт. То есть, «Пантера» превзошла КВ в его традиционных недостатках.

А КВ-85, благодаря 85-мм пушке, имел даже лучшие заявленные характеристики.

Вывод напрашивается: советские конструкторы и здесь опередили немецких.

Конечно, и Т-34, и КВ были далеко не идеальны. Много проблем было с трансмиссией, удобством работы экипажа. Но главное - универсальная боевая машина – было сделано. И на этом не остановились. Весной 1942 года для замены танка КВ-1 было начато проектирование нового танка КВ-13.обладавшего свойствами тяжелого при массе и скорости движения среднего танка. Да и знаменитые ИСы, не превышая по массе КВ, были грозными соперниками «Тигров» и «Королевских тигров». Венцом стала разработка в послевоенные годы выдающейся машины ИС-7. Об этой великолепной машине мало кому известно, между тем это был настоящий танк предельных параметров, на много лет опередивший свое время. Вот лишь некоторые характеристики этой машины: вес – 60 тонн, мощность двигателя – 1000 л. с., скорость – 60 км/ч, полуавтоматическая нарезная пушка калибром 130 мм, кроме того, на танке устанавливалось 5 крупнокалиберных пулеметов, а также стабилизированный прицел. Обратим внимание: в 1949 году был создан танк, параметры которого ещё не всегда достигнуты в современных машинах.

Можно подвести итог: вступив в войну со «средне-лёгкими» танками, воюющие стороны осознали необходимость перехода на средние и тяжёлые машины. Причём, характеристики последних неуклонно сближались. Стала складываться современная концепция универсального танка, ныне называемого основным. Прародителями его стали БТ и Pz - III , затем создавались конструкции Pz - IV и Т-34, но настоящими прототипом явился КВ, танк замечательный и незаслуженно забытый.

Е.Е. Токарева

ЕВИК

Комбат

Мой дедушка Чураков Евдоким Трофимович родился 9 августа 1917 г. в Подмосковье. После окончания средней школы поступил в Пензенское Военное училище, которое закончил в 1940 г. После окончания училища служил в Пензе, где и встретил начало войны. Воевал с 1941 по 1945 гг. К сожалению, мне точно не известно, где дедушка воевал с 1941 по 1943 гг., Известно лишь, что ведя бои в Белоруссии, попал в окружение, выходя из которого был тяжело ранен, попал к партизанам и был отправлен на лечение в госпиталь, потом снова на фронт. Особенно памятны деду были события с марта 1944 г. и до конца войны.

В марте 1944 г. дедушка прибыл в состав 31-й гвардейской орденов Ленина и Суворова Краснознаменной стрелковой дивизии. В это время дивизия вела тяжелые бои за город Идрицу. После переформирования дивизия совершает 250-километровый марш по белорусской земле и сосредотачивается в лесу неподалеку от поселка Осинострой Оршанского района, где личный состав дивизии начинает готовиться к прорыву долговременной обороны немцев под Оршей. Перед фронтом наступления дивизии находились немецкие части СС под командованием генерала Траута 1 . Все близлежащие селения и высоты гитлеровцы превратили в опорные пункты. Линия обороны противника, состоявшая из нескольких полос, была сильно укреплена.

Наступление началось в ночь с 22 на 23 июня 1944 года. После артподготовки бойцы ринулись в бой, преодолевая минные поля и проволочные заграждения. После долгого и упорного сражения вражеская оборона была прорвана. Стрелковая рота, которой командовал Евдоким Трофимович Чураков, одной из первых ворвалась в поселок Осинострой, нанеся большие потери врагу. Лишь небольшой группе немцев удалось скрыться в лесу. За мужество и находчивость, проявленные в боях, дедушка был награжден орденом Красного Знамени.

Прорвав оборону гитлеровцев под Оршей, части дивизии продолжали наступление в направлении Минска. С боями они освободили города Молодечно, Ошмяны, местечко Красное и другие населенные пункты. В середине июля 1944 г. 31-я дивизия форсировала Неман и овладела литовскими городами Алитус, Калвария, Вилкавишкес, Ширвинты, Вирбалес. Здесь Чураков Е.Т. перешел государственную границу и вступил на территорию Восточной Пруссии. Рота Чуракова Е.Т. участвовала во взятии многих городов, в т.ч. и Кёнигсберга. После этих боев мой дедушка был назначен командиром батальона и за умелое командование этим подразделением был награжден орденом Александра Невского.

Особенно памятны моему деду боевые действия его батальона, за которые он удостоен ордена Ленина.

После взятия города Пиллау командир дивизии поставил перед комбатом Чураковым задачу форсировать канал, соединяющий залив Фриш-Гаф с Балтийским морем, овладеть плацдармом на косе Фриш-Нерунг и обеспечить переправу главным силам дивизии. В 4 часа утра 25 апреля 1945 г. на моторной лодке разместились 25 бойцов во главе с комбатом и его заместителем по политчасти Шехтманом. Обогнув мыс, лодка вошла в пролив, соединяющий залив Фриш-Гаф с морем. При подходе к месту высадки немцы открыли по лодке пулеметный огонь, и все-таки десант высадился на берег и занял оборону.

На помощь Чуракову пришла артиллерия дивизии, подавившая огневые точки противника. Но бойцы заметили вражескую колонну, в тумане немцы, видимо, приняли советских солдат за своих и никаких действий не предпринимали. Этим воспользовался мой дедушка, не открывая огня, стрелки захватили в плен всю гитлеровскую колонну. Задача, поставленная перед комбатом Чураковам Е.Т. и вверенным ему батальоном, была выполнена.

Боевой путь моего деда закончился на прусской земле, но после Победы он еще долго служил а рядах Советской Армии, воспитал немало молодых бойцов и только в 1954 г. был демобилизован в звании подполковника.

Примечание:

1. Генерал-лейтенант Г. Траут командовал не частями СС, а 78-й штурмовой дивизией Вермахта, входившей в состав XXVII армейского корпуса. Дивизия была практически полностью уничтожена в ходе советского наступления в Белоруссии, а сам генерал 6 июля 1944 г. был взят в плен. – Прим. редактора.

Г.Н. Шапошников

к.и.н., ЕВИК

Телеграфия СССР в 1941-1945 гг.

Электросвязь, как отрасль сервисной экономики и важнейшая составляющая инфраструктуры, сформировалась в России во второй половине XIX в. на раннеиндустриальном этапе модернизации. В ходе индустриализации получили развитие телефония, радиосвязь, а позднее – проводное вещание, телевидение, другие подвиды электросвязи. Но именно телеграфия в это время несла основную нагрузку по мобилизационному развертыванию и оповещению населения, скоростному информационному обмену центра и регионов.

Особое место телеграфии в системе советской электросвязи объясняется рядом причин. Прежде всего, достаточно высокой степенью надежности, конфиденциальности, оперативности работы телеграфов. Телеграммы являлись юридическим документом, который служил директивой для исполнения, принимался судом в качестве доказательства, использовался для принятия решений. Определенную роль в преимущественном развитие телеграфии сыграл и мобилизационный тип советского общества, при котором носителем процессов модернизации выступало государство. Правительство делало упор на строительство протяженных телеграфных магистралей, без которых управлять огромной страной было невозможно. При этом, из-за нехватки средств, телефония, телевидение, другие подвиды электросвязи, даже радио, не получали должного развития. В шестидесятые годы прошлого столетия на западе уже отчетливо проявилась тенденция к вытеснению телеграфного обмена за счет прироста междугороднего телефонного, развития радио. В нашей стране в это время, в основном, завершались процессы индустриализации, и наблюдался неуклонный рост телеграфии 1 . Иными словами, на примере отрасли связь проявились общие закономерности исторического развития отечественной инфраструктуры: гипертрофированное развитие одних ее видов и зачаточное состояние других, в зависимости от государственного приоритета. Так в транспорте традиционно делался упор на строительство железных дорог в ущерб автомобильным и др., в строительстве предпочтение отдавалось крупнопанельному строительству, и не получала должного развития малая механизация и др. В связи упор был сделан на телеграфию.

Отметим определенные успехи, которые достигли советские связисты в межвоенный период. С начала двадцатых по начало сороковых годов телеграфный обмен в СССР вырос в 4 раза, а почтовый – только вдвое 2 . В тридцатые годы проходила реконструкция отрасли. На телеграфах вводилась унифицированная аппаратура: телеграфные аппараты Тремля, Шорина, Шлопфера заменялись на современные по тому времени СТ-35, на дальних магистралях Уинстоны и Юзы уступали место многократным Бодо. Вместо ручных приводов на аппараты Морзе устанавливались цокольно-моторные. Получили дальнейшее развитие радио и фототелеграфия, совершенствовалось линейно-кабельное хозяйство. Пожалуй, наиболее важным техническим достижением телеграфии того времени следует назвать внедрение аппаратуры уплотнения каналов. Первая отечественная 18 канальная система тонального телеграфирования была установлена в 1939 г. на крупнейшей телеграфно-телефонной магистрали СССР того времени Москва–Хабаровск 3 . Это позволило заложить основы надтонального, подтонального, тонального телеграфирования, значительно сократить расходы на строительство и эксплуатацию новых каналов, создать условия для перевода магистральных линий на скородействующую аппаратуру типа СТ-35, начать переход от радиальной системы электросвязи к радиально-узловой.

Вместе с тем, развитие связи в конце тридцатых годов заметно отставала от потребностей народного хозяйства и населения. За победными реляциями связистов об успехах социалистической связи, которые традиционно подавались на имя различных съездов, скрывались серьезные диспропорции в развитии отрасли. В 1940 г. на 170 млн. населения СССР приходилось всего 51 тыс. учреждений связи, т.е. одна контора или отделение обслуживали 3 300 чел., а растущие информационные потребности населения явно не удовлетворялись. Для сравнения укажем, что в дореволюционной России, в которой общая грамотность оставалась на порядок ниже, одно учреждение связи обслуживало втрое меньшее количество жителей 4 .

В это время электросвязь работала, в основном, на правительственные нужды. При планировании той или иной магистрали, в первую очередь смотрели на ее государственную значимость, выявляли интересы силовых и военных наркоматов. Так строительство телефонной магистрали Москва–Свердловск–Челябинск–Магнитка–Новосибирск определялись исключительно промышленными интересами. Уже упоминавшаяся линия Москва–Хабаровск стала крупнейшим строительным объектом НКС по настоянию НКВД. Силовые структуры приняли участие в выборе приоритетных направлений при строительстве линий Горький–Киров–Свердловск–Челябинск, Москва–Саратов–Сталинград, Куйбышев–Оренбург–Ташкент и др., возведение которых велось в конце тридцатых годов 5 . Население для передачи информации пользовалось услугами почты. В 1940 г. почтовый обмен в СССР составил 2,6 млрд. писем, 6,7 млрд. периодических изданий. Телеграфно-телефонный обмен этого года – всего 141 млн. телеграмм и 92 млн. междугородних телефонных переговоров. На одного жителя Советского Союза пришлось 13,4 письма, 0,72 телеграммы, 0,4 междугородних телефонных разговора в год 6 . Структура информационного обмена явно не соответствовала утверждению руководства страны о построении основ социализма в СССР.

Советская историография не скрывала факта отставания развития отрасли связь от потребностей экономики и населения. К сожалению, авторы только упоминали об этом и избегали объяснений данной диспропорции, ограничиваясь общими рассуждениями о трудностях индустриализации в капиталистическом окружении. Только в начале 70-х гг., во втором издании своей книги, бывший нарком связи И.Т. Пересыпкин вскользь упомянул о главной причине. Перестройка связи на военный лад проходила с большими издержками, – писал он, – т.к. отрасль в годы предвоенных пятилеток развивалась недостаточно быстро из-за остаточного принципа финансирования, хронического недополучения необходимых средств 7 . Действительно, капитальные вложения в связь в 20-30-е гг. оставались на порядок ниже, чем в базисные отрасли экономики и в инфраструктуру. Так в 1924-1934 гг. в транспорт направлялось от 5 до 15 % всех капитальных вложений в народное хозяйство, а в связь – только 2%. Во второй половине тридцатых годов ситуация менялась незначительно 8 .

Преимущественное удовлетворение информационных потребностей государства и, прежде всего, его высших органов управления, силовых структур, явное пренебрежение интересами населения в этом вопросе говорит о мобилизационном, а не инновационном типе развития.

Роль электросвязи заметно возрастает в переломные моменты истории. В ходе Великой Отечественной войны отставание информационной инфраструктуры СССР и другие ее «болезни» проявились в неудовлетворительной работе армейской связи, снизили темпы перевода народного хозяйства на военный лад. Потребовались существенное напряжение сил, перераспределение материальных и финансовых потоков, невиданный трудовой героизм связистов и крайняя степень милитаризации отрасли, чтобы обеспечить на должном уровне хотя бы правительственную связь.

Особенностью сервисных отраслей (прежде всего транспорта и связи) является то, что при переводе их на военный лад не требуется менять сортамент выпускаемой продукции. Тем не менее, с первых часов войны в связи проводились мобилизационные меры, которые вылились в реализацию 3 направлений. Во-первых, была изменена схема электросвязи страны, в тылу введены резервные узлы связи, дополнительные каналы в обход Москвы. Во-вторых, была осуществлена массовая эвакуация средств связи и заводов НКС. На восток перебазирован 1481 вагон различных грузов и персонала. И в-третьих, в отрасли вводились чрезвычайные меры по изысканию внутренних материальных и финансовых резервов, людских ресурсов, связь перешла на работу по жесткому военному расписанию.

В течение первых 7 суток войны связисты обеспечивали проведение военной мобилизации. Во всех учреждениях были усилены дежурные смены, задействованы резервные каналы оповещения. Для нужд военных округов выделялись дополнительные линии. Магистрали и объекты связи брались под охрану. Все междугородние станции и телеграфы переводились на непрерывную работу. Линейные рабочие переходили на казарменное положение, на основном производстве вводился 3-х сменный режим, вместо 4-х сменного и рабочий день по производственной необходимости. Самовольные уходы с работы, опоздания и другие нарушения трудовой дисциплины подпадали под уголовную ответственность военного времени. Выходные дни, отпуска отменялись. Прием частной корреспонденции был заметно сокращен за счет расширения передач военной и иной деловой информации. Патриотический настрой связистов, работа в чрезвычайном режиме первых военных дней дали эффект: на период мобилизации не было зафиксировано ни одной крупной аварии, система чрезвычайного оповещения работала без сбоев. Самоотверженную работу в ходе мобилизации мы рассматриваем, как первый серьезный вклад уральских связистов в Победу.

Одновременно решались и сложные задачи по изменению схемы электросвязи СССР. В тылу – в Горьком, Сталинграде, Куйбышеве – были развернуты резервные телефонно-телеграфные и радиоузлы, которые обеспечили транзит информационных потоков тыла и фронта. На Урале такой узел связи общесоюзного значения был организован в г. Уфе. Сюда переехали некоторые главные управления НКС СССР, радиостанция им. Коминтерна, которая вела вещание на Зарубежье. Через уфимский и куйбышевский узлы связи во время войны проходил практически весь транзит телефонно-телеграфного обмена восточных и среднеазиатских областей с центром.

О трудностях, с которыми пришлось столкнутся связистам при строительстве таких узлов связи, дает представление ввод в эксплуатацию резервного узла в г. Уфе. Строительство его было начато в конце июля 1941 г. Провести проектные работы в полном объеме не удалось: сметы и проектная документация составлялись одновременно со строительными работами. Монтаж оборудования вёлся в недостроенных помещениях, широко применялись заменители стройматериалов, ускоренные технологии. Основные сооружения и аппаратура начали действовать уже в конце года, одновременно проходили завершающие стройработы. За это время были введены новые магистрали, связывающие Уфу с Москвой, Куйбышевым и другими городами. Построены новые приемо-передающие радиостанции, на Уфимском телеграфе устроено радиобюро, обеспечивающее 6 дополнительных каналов радиотелеграфной и 2 канала ручной телеграфной связи на западное направление. Реконструированы городские телефонные и радиовещательные сети г. Уфы, установлен особый радиоцентр для Генерального штаба РККА, сданы в эксплуатацию другие объекты. Летом 1942 г. в Уфе вошла в строй радиостанция им. Коминтерна, эвакуированная из г. Москвы. Она вела вещание по 20 часов в сутки на все оккупированные страны Европы. По оценкам специалистов те объемы работ, которые провели уральские связисты по устройству уфимского узла, требовали минимум двух лет 9 .

Мобилизационные меры и общая милитаризация отрасли, патриотический подъем связистов дали определенные положительные результаты: телеграфия медленно наращивала объемы передаваемой информации. Общее представление о ее развитии в годы войны даёт таблица № 1.

Таблица № 1 1 0

Развитие телеграфии СССР в 1940-1941 гг.

Основные

показатели

1940

1941

1942

1943

1944

1945

Соотношение

1945 к 1940 гг., %

Сеть предприятий связи, осуществляющих телеграфные операции, ед.

27901

14996

15475

18207

21917

26482

90

В т.ч. имеющих телеграфные аппараты

5780

3671

3469

3919

4970

5455

90

Парк телеграфной аппаратуры, шт.

20844

9538

9378

10564

13015

14474

69

Протяженность проводов на магистральных линиях, тыс. км

1857,2

1725,3

1701,9

1734,9

93

Число работников по основной деятельности, тыс.

377,7

206,7

379,5

100, 5

Телеграфный обмен, млн. шт.

141,0

126,7

126,5

130,8

146,6

166,6

117

Удельный вес телеграмм, переданных вне контрольных сроков (замедленных при передаче, %

26,3

57,8

63

30

М/гор. телефонные разговоры, млн.

92,0

72,7

39,1

47,6

66,8

72

Приведённые в таблице данные весьма показательны. При общем сокращении числа предприятий связи, ведущих телеграфный обмен, парка аппаратуры более чем на треть, протяженности проводов на линиях (на 7 %), произошло увеличение телеграфного обмена на 117 %. Наиболее тяжелыми для отрасли стали не вторая половина 1941 г., когда проходили мобилизация, эвакуация средств связи, умощнение линий на востоке страны, а 1942-1943 гг. В это время нагрузки на отрасль возрастали, а необходимых средств для ее реконструкции не выделялось. В 1943 г. началась реэвакуация учреждений и коллективов связи в освобожденные районы, что также нарушило ритмичную работу отрасли.

Помимо технических, связисты пережили и серьезные социальные проблемы. Прежде всего, отметим их тяжелое материальное положение. В начале войны было введено нормированное карточное снабжение. К сожалению, положение работников учреждений связи было заметно хуже, чем на транспорте, крупных заводах. В 1941 г. рабочие на них были приписаны к 1 категории и получали 800 гр. хлеба в сутки. Связисты относились ко 2 категории и получали только 600 гр. В 1942 г. эта норма была урезана до 400 гр. Практика показала, что в тех условиях «сидячая» работа телеграфиста и телефонисток требовала не менее 600 гр., в противном случае быстро развивалась дистрофия.

Руководство прилагало максимальные усилия, чтобы улучшить питание на основном производстве. Как вспоминала заместитель директора Свердловского телеграфа Романова, работники должны были стоять час в столовой, чтобы получить хлеб по карточкам и купить 200 гр. по коммерческим ценам, чтобы выдержать 14 часовые смены. В голодные смены телефонистки Свердловской МТС придумали «хитрость» – обмениваться хлебными пайками. Чужой паек не съешь, в конце рабочего дня они получали «свой» хлеб и несли его домой для семьи. Как вспоминала ветеран Свердловской МТС Г.М. Важенина, полуголодное существование стало нормой. В первый год войны голод еще не давал себя знать, у людей оставались припасы мирных дней. Второй год стал по настоящему голодным. «Работать было трудно, – дополняет ее рассказ бодистка Свердловского телеграфа Л.А. Соколова, – голодные смены, затемнение на окнах, молчание Москвы во время бомбежки. Ни разговоров, ни улыбок. Многие теряли сознание прямо на рабочем месте» 11 . По косвенным данным, 20-30% уральских связистов в период войны перенесли различные формы дистрофии.

Отметим еще один момент. Как показывают данные таблицы, рост количественных показателей произошел без увеличения штата. Развитие проходило, в основном, за счет резкого возрастания физических нагрузок на работников. Если в 1940 г. на Урале на 1 работника связи приходилось 300 чел. населения, то в 1945 г. – уже 830; на 1 телефонистку ручной телефонной станции соответственно 36 и 59 абонентов; на 1 работника радиоузла – 386 и 558 радиоточек. Пожалуй, самые высокие физические нагрузки пришлось вынести линейным монтерам, поскольку протяженность дистанций, которые им пришлось обслуживать, выросла в десятки раз. В целом, производительность труда на предприятиях связи за годы войны увеличилась в 3 раза, и это было достигнуто в первую очередь путем физических усилий. Производственные нагрузки принимали разные формы: часто они выливались в трудовой героизм, в соревнование и разнообразные творческие инициативы. Часто выражались в жесточайшей государственной эксплуатации. Не случайно, в одной из докладных записок в наркомат руководство Челябинского областного управления связи отметило, что та трудовая нагрузка, которую вынесли связисты в годы войны, была просто предельной. Только патриотизм и самоотверженность наших людей помогли обеспечить нормальную эксплуатационную деятельность предприятий связи 12 .

Отметим еще одну серьезную проблему, которую пришлось решать на протяжении всей войны – низкая квалификация кадров. До войны средний стаж работников в основной деятельности связи определялся в 5 лет. В ходе мобилизаций первого периода войны на фронт были направлены многие опытные связисты. На их место пришла молодежь, призванная по трудовым мобилизациям, домохозяйки, пенсионеры и др. Они не обладали необходимыми навыками и знаниями. Это привело к заметному снижению качества работы, низкому коэффициенту использования имеющегося оборудования, частым его поломкам и авариям. Замедление при передаче депеш – важнейший показатель качества работы электросвязи – колебался на протяжении всей войны. В 1942-1943 гг. он достиг пика за всю предвоенную историю связи СССР – 57-63% всего телеграфного обмена. На центральных телеграфах, где нагрузки были выше, чем на местных линиях, задержки телеграмм оставались более высокими. В 1942 г. на всех областных телеграфах Урала, в Москве, Ташкенте, Новосибирске они равнялись до 70 % от всей телеграфной корреспонденции. Сроки задержек исчислялись не часами, как до войны, а декадами и месяцами. Так в октябре 1942 г. на Московском центральном телеграфе были обнаружены депеши, не отправленные еще с января этого года 13 . Проблему повышения пропускной способности телеграфов решали разными путями. В первый период войны телеграммы оправляли авиапочтой. В 1942 г. удельный вес почтотелеграмм достиг более трети всего обмена, и только в 1944 г. отправка депеш почтой была прекращена.

С началом войны была установлена строгая очередность передачи сообщений. В первую очередь передавались щифрованные сообщения военных и силовых структур, затем правительственные оповещения с грифом «шторм» и «молния», после распоряжения наркоматов, телеграммы крупных оборонных предприятий, областных властей, в последнюю очередь – всё остальное. Население, по сути, было лишено услуг электросвязи, за исключением экстренных случаев, и пользовалось почтой. Как отмечала ветеран Челябинского ЦТ Н. Багрецова: «Какое-нибудь интимное «Поздравляю, люблю…» казалось незаконно вторгшимся в этот деловой, материальный поток» 14 .

Повышению качества работы телеграфов и междугородних станций способствовала и реконструкция средств связи, которая проходила на заключительном этапе войны. На важнейших магистралях устанавливалось новое оборудование, изготовленное на отечественных заводах и поступившее по ленд-лизу. Если в 1940 г. общая протяженность каналов тонального телеграфирования в СССР составляла 211,6 тыс. кан/км., то в 1945 г. – уже 383,6 тыс. На радиолиниях Москва–Ленинград, Москва–Куйбышев, Москва–Ростов–Баку, Москва–Свердловск, Москва–Хабаровск были установлены мощные девятикратные аппараты Бодо, что заметно расширило пропускную способность этих магистралей 15 . К сожалению, реконструкция проводилась только на наиболее востребованных правительственных магистралях и не коснулась местных линий, которые из-за нехватки средств даже не ремонтировались и приходили в упадок.

Таким образом, электросвязь в годы войны развивалась неровно и оставалась ориентированной только на правительственные нужды. На протяжении всей войны наблюдался более быстрый темп почтового обмена по сравнению с телеграфным, междугородним телефонным и др. Последнее являлось показателем нарастания архаических тенденций в отрасли.

Победа СССР во Второй мировой войне стала отправной точкой превращения Советского Союза в мировую державу. История отечественной электросвязи в это время подтверждает общую закономерность: чем ниже уровень индустриализации, тем выше плата за участие в мировой войне страны, претендующей на статус великой державы.

Источники и литература:

1. В 1964 г. телеграфный обмен СССР составил 257 млн. телеграмм, что было больше, чем весь телеграфный обмен США, Японии, Англии, Франции. Советские идеологи рассматривали это не только, как достижение связистов, но как преимущество социалистической системы. См.: Страны социализма и капитализма в цифрах. Краткий статистический справочник. М.,1965, с.182.

2. Народное хозяйство СССР за 60 лет. Юбилейный статистический ежегодник. М., 1977, с. 417.

3. Связь страны социализма. Сборник материалов о развитии связи в СССР. М., 1959, с.83.

4. Рассчитано по мат.: Народное хозяйство СССР в 1961 г. Статистический ежегодник. М., 1962, с. 7-8, 520.

5. Правительственная связь в истории России. Ч.1, 1917-1945 гг. М. 2001, с. 79, 83.

6. Рассчитано по мат.: Народное хозяйство СССР за 60 лет. с.7, 417.

7. См.: Пересыпкин И.Т. Связисты в годы Великой Отечественной. М., 1972. с.37.

8. Социалистическое строительство СССР. Статистический сборник. М., 1934, с.301; Народное хозяйство СССР за 60 лет. с. 436.

9. Аюпов Р. Гайсин С. Электросвязь в Башкоторстане. От телеграфа до интернета. Уфа, 2001, с 96, 104.

0. Таблица рассчитана по мат.: Развитие связи в СССР. 1917-1967 гг. М., 1967, с. 253; РГАЭ, ф.3527, оп.4, д.1220, л. 23, 42; ф. 1562, оп.11, д. 1576, л. 33; д. 2111, л. 56.

1. См. воспоминания Г.М. Важениной, Л.А. Соколовой, Романовой. Ведомственный архив Екатеринбургского филиала ОАО «Уралсвязьинформ. Оп.1, д. 1279, лл. 1-12.

2. ОГАЧО (п). ф. 288, оп.9. л. 82.

3. РГАЭ, ф.3527, оп.4, д.1299, л. 17; д.1237, л. 23.

4. Хроника. Областная еженедельная газета. Челябинск, 1993, 3 сентября, с. 8

5. Развитие связи в СССР, с. 251.

К.В. Якимов ЕВИК

Мои предки в годы Великой Отечественной

 

Я был назван в честь своего деда по отцовской линии – Якимова Кирилла Хрисанфовича – происходившего из крепкой «середняцкой» семьи вятских крестьян, которого бурные события советской истории ХХ века не сделали наследником крестьянской профессии. К сожалению, я не застал деда живым – он умер в 1954 году (когда и моему отцу было всего-то 10 лет), и не знаю ни одного «живого» эпизода его жизни в годы войны. Тем не менее, могу не без гордости сказать, что это был человек, который действительно «ковал победу» в трудовом тылу в полном смысле этого советского выражения-«штампа». И «ковал», надо думать со всей отдачей; доказательством тому – боевой орден Красной Звезды, которым дед был награжден еще в 1943 году.

Дело в том, что профессия, которую Кирилл Хрисанфович, обладавший всего лишь начальным образованием, приобрел в начале 30-х годов – «слесарь-монтажник паровых котлов электростанций» являлась редкой и крайне ценной для советского государства. Она и определила его небоевую деятельность в годы Великой Отечественной. Работая в Урало-Сибирском отделении Монтажно-Технического треста Народного Комиссариата Тяжелой Промышленности (позже – в «Уралэнергомонтаже» Народного Комиссариата Электростанций), еще до войны дед строил гидроэлектростанции в Серове, Орске и Каменске-Уральском; причем за 8 лет (с 1932 года) прошел путь от простого слесаря до бригадира (в 1940 году). Бригадиром он оставался и в годы войны, а после нее, уже в качестве прораба и начальника цеха, возводил Краснокамскую, Средне-Уральскую и Нижне-Туринскую ГРЭСы. Кроме упомянутого ордена дед был признан отличником социалистического соревнования по Наркомэлетро (еще в 1942-ом), а после войны награжден орденом Трудового Красного знамени и еще двумя медалями. Сейчас, «задним умом» оценивая географию трудовой деятельности Кирилла Хрисанфовича, мне уже не кажется странной совпадение карты строек его электростанций с картой знаменитых «Курчатовских городков», не удивляет и «бронь» деда в годы Великой Отечественной, и его боевые награды.

Второму моему деду (по материнской линии) – Петру Андреевичу Карху, происходившему родом из «ингермандландских» (финских) крестьян, чьи земли испокон веков располагались к востоку от Финского залива, также не довелось повоевать, но уже по другой причине – из-за болезни, которую в народе часто называли «сухорукостью» – т.е. туберкулезу локтевой кости. Впрочем, возможно, что в его случае это было к лучшему: дело в том, что мобилизованные на фронт «русские финны» (также как и «русские немцы») признавались чуждыми и враждебными для советского строя народами и в условиях войны, как правило, попадали в подразделения «трудармии», из которых мало кто возвращался домой живым и дееспособным. Так произошло, например, с родным братом моей бабки Елены Ивановны Карху – Петром Ивановичем Сарви, который прошел всю войну в нечеловеческих условиях трудармии, но выжил и умер уже в конце 40-х годов из-за многочисленных болезней и крайнего истощения.

Следующий яркий эпизод, который непосредственно сопряжен с событиями Великой Отечественной и входит в число наших семейных преданий, связан уже с моей бабушкой – Еленой Ивановной Карху.

Финская деревня Новая Мгинского района Ленинградской области, в которой жили мои бабка и дед до войны, располагалась между южным берегом Ладожского озера и железнодорожной веткой Ленинград – Вологда, по обеим берегам небольшой речки Назия. После начала войны, в первый месяц через деревню к фронту двигались войска, некоторые задерживались в районе на продолжительное время. Так или иначе, но местное финское население, особенно молодежь, конечно, постоянно контактировали с рядовыми красноармейцами и офицерами, устраивали совместные посиделки, на которых танцевали традиционную деревенскую кадриль. Этим гуляньям не мешало даже то, что большая часть финнов с трудом говорила по-русски. Так, моя бабка называла эти встречи «песеды», с ударением на первый слог, т.е. видоизмененное русское слово «беседы».

Благожелательные отношения советских русских солдат и советских финских колхозников продолжались до тех пор, пока не произошло одно трагическое событие – ночью в одной из деревенских бань заперся и застрелился молодой офицер. Причина, по которой он это сделал, осталась загадкой – самоубийца не оставил никакой записки. И, конечно, на следующий день сразу же возникла вездесущая фигура то ли политрука, то ли НКВД-шника, который с величайшим рвением стал проводить дознание и определил круг финнов, причастных к этому «убийству». Обвиняемые были собраны в одном месте и «следователь» пригрозил им расстрелом, если те не выдадут преступника. Моя бабка была человеком деятельным и энергичным – она не попала в круг подозреваемых и как только получила известие о возможной расправе над ее односельчанами, сразу же побежала в соседнюю деревню, в которой находился штаб части, командир которой, благо был хорошим знакомым по неформальным деревенским общениям. Говорят, что уже после войны, бабушка Елена Ивановна очень часто любила вспоминать, как она в порыве отчаяния ворвалась прямо на «заседание штаба» и, сбиваясь, переходя с плохого русского на финский, рассказала о происшествии. И надо отдать должное – советские офицеры отреагировали мгновенно и всех обвиняемых отпустили, а само дело удалось «замять».

А затем настали тяжелые дни – немцы неумолимо приближались; в конце лета началась эвакуация, финские семьи оказались рассеянными: кто-то успел уехать на восток (как семья Карху), кому-то повезло меньше – многие погибли при авианалётах на эшелоны, а кому-то пришлось пережидать тяжелую военную зиму 1941-42 гг. в голодных и обстреливаемых землянках. Впрочем, до самой Новой немцы не добрались – деревня находилась в неглубоком четырехкилометровом советском тылу почти на линии разграничения ответственности 2-й ударной и 8-й армий Волховского фронта. Непосредственно деревню занимали подразделения 80-й и 256-й стрелковых дивизий 8-й армии. Надо ли говорить, что войну деревня Новая не пережила – ее строения оказались отчасти разбомбленными немцами, отчасти разобранными советскими войсками.

 

Х. Бюргель

Ольденбург, Германия

Перевод и публикация М. Бюргеля

Верный присяге

Я никогда не видел своего отца. Но вот, что я знаю о нём и его семье.

Эрих Бюргель родился в 1916 г. в разгар Первой мировой войны, а я, его сын, в 1943 г. в разгар Второй мировой. Передо мной лежит несколько фотографий и семейных документов: его военный билет с подробными записями об участии в военных действиях с 1939 до 1944 гг. и доставленное полевой почтой письмо командира роты и два письма фронтового товарища, которые дают информацию об обстоятельствах его смерти.

Военные планы Гитлера требовали мобилизации всего народа, и это отразилось в обязательных «Трудовых повинностях» для мужчин и женщин уже в предвоенные годы. Для личных и профессиональных планов конкретного человека места уже не оставалось. После обычной восьмилетней «народной школы» и двух лет профессионального обучения он некоторое время работал театральным художником-декоратором в Бреслау (ныне польский г. Вроцлав). После медицинского освидетельствования в августе 1936 г., в июле 1937 г. его призвали на действительную военную службу. В это время он получил специальность радиста. В сентябре 1939 г. принял участие в составе 1-й роты 48-го полка связи Германской армии в походе против Польши 1 .

Независимо от того, мечтал ли мой отец о скорейшем завершении войны после захвата Польши, в мае 1940 г. он снова столкнулся с военными действиями, но уже на Западном фронте. С этого времени, он в звании обер-ефрейтора участвовал в прорыве голландских и бельгийских укреплений, в том числе в Арденнах, форсировании Мааса, прорыве линии Мажино. В конечном итоге, своё участие в операции вермахта во Франции он завершил в районе реки Соммы.

В конце 1940 г., после разгрома Франции, его войсковая часть до июня 1941 г. располагалась в так называемом генерал-губернаторстве Польши. В это военное время мой отец в марте 1941 г. женился в Бреслау на своей Йоханне, с которой он познакомился ещё в 1938 г., когда ей было 18 лет, и он еще жил в этом городе.

В июне 1941 г. война достигла наивысшей точки, когда Германия начала вторжение в Россию. В военном билете моего отца в хронологическом порядке отмечено следующее: 1941/1942 – сражение за Белосток-Слоним и Минск; прорыв укреплений у Днепра; прорывы и захваты Брест-Литовска; сражения за Смоленск, Кричев, Гомель, Вязьму и Брянск, участие в ударах на Москву и Воронеж.

Однако, после шести месяцев войны в России мой отец был направлен в двухмесячный отпуск в Бреслау (с 15 декабря 1941 по 15 февраля 1942 г.), чтобы пройти курсы переподготовки как художник и получить квалификацию «мастера». После экзамена ему пришлось вернуться на фронт.

В 1942-1943 гг. характер названий операций, отмеченных в военном билете, несколько меняется. Теперь захваты, прорывы и наступления сменились оборонительными боями. В записях последовательно перечислены оборонительные бои под Ефремовым, Тулой и Орлом. Самое напряженное время для моего отца наступило в 1943 г., когда его часть участвовала в позиционной войне и оборонительных боях в районе Орла, в составе 2-й танковой армии. После оборонительных боев в районе Орла и Брянска его войсковая часть – 4-я рота 2-го полка связи, была через Румынию и Болгарию переброшена на Балканы в Албанию, для участия в борьбе с партизанами.

По пути на юг в октябре 1943 г. мой отец получает сообщение о рождении своего сына. Но моему отцу не суждено было увидеть жену и сына. В июле 1944 г. его постигла та же судьба, что и миллионы русских и немецких солдат.

Мой отец ехал в грузовике по так называемой северо-южной трассе, проходящей вдоль морского побережья Албании. Перед ним в машине ехал командир роты. Вдруг со стороны Италии появились четыре английских штурмовика и сразу атаковали оба автомобиля. Первой же пулемётной очередью отец был смертельно ранен в голову и умер на месте. Русский доброволец, который был рядом с ним, также был смертельно ранен. Третий, сидевший в грузовике, остался без пальца на руке. Водитель машины командира роты был ранен в живот и потерял ногу, только сам командир остался невредимым.

Отец был похоронен на воинском кладбище в Скутари (Албания). В письме к его жене, моей матери, от командира роты эти события описаны следующим образом: «Уважаемая госпожа Бюргель! При нападении штурмовиков в 30 км к востоку от Милотти (Албания) 3 июля 1944 г. в 6:45 утра на поле брани Ваш супруг погиб в борьбе за свободу Великой Германии при исполнении воинского долга, верный присяге, Фюреру, Народу и Родине. Уверенность в том, что Ваш супруг отдал свою жизнь за величие и будущее нашего вечного германского народа, пусть будет Вам утешением и пусть даёт Вам силы в тяжелом горе, которое Вас постигло».

Но силы у моей матери, к сожалению, закончились. Бежав из Бреслау в Северную Германию, она погибла сразу после окончания войны вследствие выпавших на её долю лишений. И я вырос там, у тёти, будучи круглым сиротой.

Во время поездки в 2004 г. в сегодняшнюю Польшу я посетил церковь, где венчались мои родители. Воинского кладбища в Албании теперь уже нет.

Примечание:

1. На фотографиях Э. Бюргеля, предоставленных его сыном, хорошо заметна ленточка памятной медали «1 октября 1938 года», которая вручалась военнослужащим Вермахта, а также партийным и государственным чиновникам Рейха, участвовавшим в аннексии Судетской области и последующем создании протектората Богемии и Моравии. Но, почему-то, указаний на этот счёт в военном билете обер-ефрейтора Бюргеля не имеется. – Прим. редактора.

 

Г.Г. Старченко 1-й

гвардии капитан в отставке

Письмо однополчанке

Вы помните? Да, Вы, конечно, помните

Тот жаркий бой, – казалось, снег горел,

Час отдыха в промёрзшей школьной комнате

И белый вальс, что души нам согрел…

 

В тот зимний день в далёком сорок третьем

Мы третьи сутки кряду бой вели.

Вот в том бою я Вас случайно встретил:

Вы в роту к нам откуда-то пришли.

 

Рвались снаряды, дул колючий ветер,

Его порывы в поле снег мели.

Бой длился от рассвета до рассвета,

На нас враги в атаки шли и шли.

 

Покрылись копотью заснеженные дали,

Горели танки в поле там и тут,

Бой не стихал и, вдруг, нам передали,

Что нас на передышку отведут.

 

Мы столько вёрст в лихих боях отмерили

И в схватках смерть встречали столько раз,

Что слухам тем мы так и не поверили:

Они всегда обманывали нас.

 

Но в этот раз по чьей-то доброй воле

Привел нам смену к вечеру гонец,

И в сумерках мы были в сельской школе

Промёрзшей и заброшенной вконец.

 

Бойцы, едва порог переступили,

Класс школьный сразу превратился в дом.

Каким-то хламом печку растопили,

И от неё повеяло теплом.

 

С надеждой слабой, хрупкой как тростинка,

Мы в школьный класс заброшенный вошли

И патефон со старенькой пластинкой

На пыльном подоконнике нашли.

 

Мы в том бою смертельном так устали,

Превозмогая страх, мороз и сон,

Что, в дом ввалившись, все поспать упали,

Лишь с Вами мы взялись за патефон.

 

Немного мы над ним поколдовали,

И музыка, как в сказке, полилась.

Вы подошли с улыбкой и сказали:

«Я приглашаю Вас на белый вальс».

 

И всё забыв: мороз, пургу и вьюгу,

И бой, который только что вели,

Мы с Вами по невидимому кругу

Дорожкой вальса медленно пошли.

 

Вы на плечо мне руку положили,

Лилась мелодия, а вальс и звал, и звал,

Мы с Вами всё кружили и кружили,

Как будто танец нас заколдовал.

 

Казался раем нам, измученным боями,

Заброшенный промёрзший школьный класс.

Как на балу мы танцевали с Вами

Знакомый с детства старый-старый вальс.

 

Мы, словно птицы в воздухе, парили

Всё расплывалось, как в волшебном сне,

Вы что-то тихо-тихо говорили

И очень нежно улыбались мне.

 

А за окном бесилась злая вьюга,

В коптилке свет то вспыхивал, то гас

Мы, всё забыв, смотрели друг на друга,

И было в мире только двое нас.

 

Вы, так же как и я, не замечали

Как плыли наши тени на стене

И, вдруг, на полуслове, замолчали

И как-то грустно улыбнулись мне…

 

В углу бойцы во всём походном спали:
Лишь час прошёл как мы с передовой,

А за окном уже опять стреляли,

И где-то рядом разгорался бой

 

Вы стали и задумчивой и строгой,

И вальс в растущем гуле потонул.

Ворвался кто-то, заорал: «Тревога!», –

Как чем-то острым в сердце саданул.

 

Дом школьный вмиг наполнился шагами,

Звенели стёкла жалобно в окне.

Как не хотелось расставаться с Вами

В тот час счастливый, редкий на войне!

 

В ту пору было нам по восемнадцать,

Война – войной, а жизнь своё брала.

Как тяжело нам было расставаться,

Но снова в бой Отчизна нас звала.

 

Гремели орудийные раскаты,

И всё вокруг трещало и тряслось.

Был час, как миг, но мы не виноваты,

Что, вальс прервав, нам в бой идти пришлось.

 

Ведь долг есть долг – наброшены шинели,

И с сумкой санитарной на ремне

Вы так печально на меня глядели,

Шептали что-то на прощанье мне.

 

Солдаты в тьму морозную бросались,

Оставив тлеть коптилку на столе,

И в маскхалатах белых растворялись

В грохочущей бескрайней снежной мгле.

 

В тот зимний вечер, в грозном сорок третьем,

И мы, простившись, снова в бой ушли.

С тех пор я так Вас больше и не встретил,

Ваш след шальные вьюги замели.

 

Мы в бой – как в ад кромешный окунулись.

Тот бой кровавый лишь к утру угас,

Средь тех немногих, что назад вернулись

В том школьном классе я не встретил Вас.

 

Я Вас искал, но толком мне ответить

Друзья, что были рядом, не могли.

Один сказал, что видел: на рассвете

Вас на носилках в медсанбат несли…

 

Затем и у меня – бои, тревоги,

Раненья, госпитали – всё переплелось.

Так наши с Вами разошлись дороги

И встретиться уже не довелось.

 

Далёким был победный бой курантов,

И заслонило общею бедой

Разлуку пулемётчика-сержанта

Со скромной санитаркой молодой.

 

Не помню я, о чём мы говорили,

Но не забыть мне Ваших грустных глаз

И вальс, который Вы мне подарили

В тот зимний вечер, в тот счастливый час.

 

Я до сих пор тот вальс не забываю

И школьный класс, где вёл по кругу Вас.

Мне было жаль, я это не скрываю,

Что наша встреча так оборвалась.

 

© Издательство «Юго-Западный фронт». 2005

© Бюргель Х., Н.Б. Голицына, А.В. Емельянов, Б.С Жиганов, А.М. Кручинин, В.В. Лямзин, А.К. Михеев, В.А. Михеев, Г.Г. Старченко 1-й, Г.Г. Старченко 2-й, Е.Е. Токарева, Г.Н. Шапошников, К.В. Якимов, текст. 2005

© А.В. Емельянов, А.В. Лямзин, оформление. 2005

© К.В. Якимов, предисловие. 2005


На главную страницу 49 пехотной дивизии