К.В.Якимов

Жизнь и удивительные приключения в 12 главах трех реконструкторов из Екатеринбурха,

проживших в поисках исторической истины 24 часа в Ирбитском заводе и его окрестностях в сентябре 2004 года; с подробным описанием их злоключений, и окончательным счастливым избавлением от всех бед.

Станция с поэтическим названием "Талый ключ" и резко, на контрасте, звучащее наименование поселка возле станции - "Красногвардейский"… Здесь около полвторого пополудни, 11 сентября 2004 года мы высаживаемся с маленького трехвагонного поезда "Егоршино - Тавда".

Ъпчлфуз "Пчйьх ийвб"

1. "А поворотись-ка сынку! Экой ты смешной, какой!"

Кто такие "мы"? "Мы" - это трое, несколько сонных - из-за пятичасовой езды, "военно-исторических клубмена" из Екатеринбурга, которые решили на своей шкуре, точнее - на шкурках своих ног, выяснить, как выглядит местность, где почти девяносто лет назад шли достаточно серьезные - в масштабах Урала, во всяком случае, бои Гражданской Войны.

Предводитель нашей маленькой стаи "команчей" - Александр Михайлович Кручинин, которому собственно и принадлежит это "ноу хау", (я имею в виду - идею изучать поля сражений в соответствующей их времени военной экипировке; по крайней мере - "ноу хау" в Свердловской области), за несколько месяцев до нашего мероприятия детально изучил местные боевые события и даже написал серию научных статей о боях под Ирбитским заводом в августе-сентябре 1918 года (именно так назывался поселок "Красногвардейский" до революции). В течение всего похода Александр Михайлович будет нашим Вергилием в историческом царстве мертвых, или, скорее Жюль Верновским ходячим энциклопедистом, вроде профессора Лиденброка, инженера Сайреса Смита или доктора Фергюссона. И по реконструкционному облику, шагая по полям сражений, он по праву носит форму и погоны капитана 195-го Оровайского пехотного полка, образца 1914 года. Да, еще - в моем рассказе иногда он будет зваться более привычно для нас - "Михалычем". Надеюсь, он не обидится: этим именем мы выражаем лишь простодушное и искренне доброе отношение к нашему Учителю.

Каждому профессору необходимы благодарные слушатели и ученики - вроде Врунгелевского старшего помощника Лома. Этих шанцевых инструментов двое - Саша Емельянов, и Ваш покорный слуга. Мы будем в походе двумя нижними чинами славного Оровайского пехотного полка. Всего лишь рядовыми, и на наши плечи помимо лямок походных сидров, фляжек, дополнительных подсумков и скаток ляжет тяжесть простых синих погонов с желтой цифрой 195. Надо ли нам другое звание? Пожалуй, нет. Пожалуй, мы не являем собой хрестоматийного примера тех солдат, которые хотят стать генералами.

Вот, пожалуй, и все "мы". Да-с… Поредели наши ряды со времен последнего августовского Таватуйского похода. Где светоч во тьме Шапошников, метатель китайских гранат Старченко, Стрелок с большой буквы "С" Войдиславер, и, наконец, полковой менестрель Лямзин? Ныне спят усачи гренадеры…

Но, это - так, к слову.

2. Две твердыни (почти по Толкиену).

Пока дизельэлектровоз, который из-за его специфической железной "физиономии", профессионально определен Михалычем, как "Фантомас", стоит и ожидает прохода по однопутке встречного поезда, мы оглядываем место нашего прибытия.

Итак, поселок - "Красногвардейский"… Впрочем, здесь ничего не выдает, как штампованно написали бы в советское время, "славного боевого прошлого Гражданской войны". Крашенное извечной салатовой краской дощатое здание станции, каких полно по всей " оссее"; внутри, где мы изучаем расписание поездов на следующий день, стоит столь же пресловутый запах сырости из-под пола, смешанный с застарелым запахом тараканов и масляной краски (или тараканов, в масляной краске -?). За зданием станции проглядывают домики, дома и пятиэтажные здания поселка; невыразительные палисадники; пыльные и облетающие, но еще зеленые деревья; черные покосившиеся столбы с давно несуществующими лампочками и вездесущие металлические "елки" линий электропередач…

Словом очень затрапезный русский провинциальный пейзаж. Даже не назовешь его "уральским" провинциальным пейзажем ибо в отдалении совсем не видно столь привычных нашему глазу туманных волнистых гребней лесистых среднеуральских гор… Местность хотя и чуть всхолмленная, но в целом вполне ровная. Начало западной Сибири, "аднака"…

Хотя сей вид, надо сказать, не навевает никаких мрачных мыслей… Даже наоборот - настроение в целом не плохое. Может быть виновата погода - а в тот исторический момент над нами широко распростерлась прозрачная небесная твердь, которую ярко пронзали лучи странного жаркого солнца. Странного, ибо всего лишь день назад было пасмурно, холодно и дождливо, и тем более странного, что завтра - по пророчествам синоптиков нас вновь ожидает много воды и падение ртутного столбика.

Может быть, на нашем настроении отразилось сознание, что мы наконец-то закончили свой душный тернистый многочасовой путь, проходивший в вагоне пригородного поезда, и наконец-то добрались до исторических мест…

Хотя, вероятнее дело состояло в том, что поселок "Красногвардейский", выглядел в тот момент гораздо привлекательнее в сравнении с недавно покинутым вокзалом станции Егоршино (подпольная кличка станции, и города при ней - Артемовский). На этом жутком месте мы проторчали около часа, ожидая попутного трехвагонного состава…

Нет, вроде бы в Артемовском все как в любом малом городе нашей страны, который хотя и ушел из Советского Союза, но почему-то не добрался до постсоветской капиталистической оссии. Это подтверждают гроздья полубомжей-полуспивающихся рабочих; бронированные ларьки с маленькими зарешеченными окнами "где есть "Балтика"; полуметровый культурный слой из пластиковых пивных бутылок, "бычков" и крышек от "чебурашек" под ногами. Общий звуковой фон вокзала напоминал звуки, издаваемые очередью в винный магазин, где-то конца 80-х. Что поделаешь - суббота, народ "культурно" отдыхает после трудовой недели. Но, до сих пор у меня осталось неизгладимое ощущение какой-то липкости и вязкости всего окружающего: такое впечатление, что все горизонтальные и вертикальные поверхности вокзала обильно смазаны средством для ловли мух. Того и гляди сам "влипнешь" в какую-нибудь историю…

Да, на этом фоне, заурядный поселок Красногвардейский выглядел тихой заводью, сонным загородным пансионатом, переполненным пенсионерами-дачниками. Надо сказать, что последние отнеслись к нам и нашим расспросам о гражданской войне вполне благожелательно. Многие рекомендовали, прежде всего, сходить и поглазеть на местную достопримечательность - памятник красному комиссару Усиевичу, погибшему в этих местах.

Но мы рвались поближе к природе, туда, где на вспаханных крестьянских нивах когда-то трещали выстрелы. Времени у нас оставалось не много: до сумерек мы должны были обойти поля, и достигнуть села Шмаковского, откуда и наступали белые полки на красный "Ирбитский завод".

Итак, закончив поверхностное знакомство со станцией, мы быстро достигаем окраины поселка, заходим в подлесок около железнодорожного полотна и облачаемся в форму. Форма практически полная - по летнему времени, за исключением винтовочных штыков: я и Саша решили их не брать, дабы не волновать возможных представителей правоохранительных органов, ведь только, что случился Беслан… Александр Михайлович же, как водится, пристегивает к боку "политкорректную" шашку - "селедку". На священнодействие и преображение уходит около 40 минут, и в три по полудни, мы, превратившись в патруль (или головной дозор) русской армейской линейной пехоты образца 1914 года, наконец-то готовы к лицезрению боевых полей.

3. "Ди эрстэ коленэ марширед".

На топографической карте историческая местность представляла из себя вытянутый с востока на запад клин - открытое пространство треугольной формы внутри которого и наступало белое воинство. Естественной границей для северной стороны этого клина была однопутная железная дорога и стоящий за ней заболоченный лес; а южную сторону образовывала - речка Ирбит, и тоже заболоченный лес за ней. Сейчас вдоль речки проложено еще и хорошее автомобильное шоссе - раньше была лишь простая дорога, впрочем, уже тогда называвшаяся Ирбитским шоссе. На востоке, основанием треугольного пространства являлся полевой тракт, который пересекал "железку", километрах в шести от Ирбитского завода, и спускался на юг к упомянутому селу Шмаковскому, расположенному на берегу реки (т.е. в нижнем правом углу вытянутого треугольника). Наконец - острие клина - это место, откуда мы начинаем свой двухдневный поход. Здесь железная дорога и речка наиболее сближаются; здесь находится Ирбитский завод - место, куда так рвались белые и за который так упорно держались красные.

По предварительной договоренности наш маршрут пролегал следующим образом: мы решаем обойти описанный "треугольник" по периметру. От станции "Талый ключ" идем по "железке" до ее пересечения с трактом, здесь находим переезд, и идем по тракту на юг - до села Шмаковского; осматриваем его, беседуем со старейшими жителями, и вечером движемся обратно - на запад, но уже вдоль реки по шоссе. Где-нибудь недалеко от Красногвардейского ночуем, и утром, осмотрев сам поселок, включая обелиск Усиевичу, отбываем на поезде обратно. Маршрут - средней протяженности (не более 18 км) не выглядел особенно сложным и проходил по дорогам, открытым местам - заблудиться было не возможно. Сразу же были определены и идеальные сверхцели похода - обнаружение окопов гражданской войны и братской могилы белых.

Но, все было просто - как водится - лишь в теории.

4. Каждый поручик - Принц Савойский.

Поначалу, впрочем, все шло не плохо - рядом с железнодорожной насыпью мы встретили ведущую в нужном направлении утоптанную полевую тропинку, и бодро зашагали по ней на восток, стараясь не потерять из виду железнодорожное полотно, которое то и дело норовило скрыться в придорожном перелеске. По правую руку простирались колхозные поля, поражавшие своим разноцветьем - часть полей чернела свежевспаханной землей (издали казалось - что подобное поле - мягкое, как подушка: так и хотелось пробежать по нему во всей амуниции); другие нивы неестественно ярко зеленели на фоне охристых приглушенных оттенков осенней природы. (Немного припомнив уроки природоведения из своего детства, прихожу к выводу, что это, очевидно, и есть озимые культуры...) То тут, то там виднелись копны и стога сена, а где-то вдали - на юге темнел лес, перед которым должна была "блестеть" река. Но она почему-то не блестела - видно находилась слишком далеко.

Пастораль дополняли мирно пасущиеся коровы и трудившиеся подле них пейзане, которые пристально смотрели на нас ничего не выражающим взглядом свежепойманного леща. Чувствовалось, что они со всей силы стремились получить ответ от своих не совсем трезвых извилин, о том, что за отряд движется мимо них. Казалось, что в окружавшей нас осенней тишине, с диким хрустом должен был раздастся скрежет их мозговых шестеренок, и в воздухе "сделаться электрическая спираль", как написал бы Лесков. Но нет: не в силах выиграть эту напряженную войну со своим разумом, крестьяне угрюмо возвращались к своим занятиям, утешая себя мыслью, что это, наверное, и есть пресловутые "Казаки".

Вообще, я иногда думаю, что даже если бы перед ними прошли люди в облике римских легионеров, они, они и то, нарекли бы их, "казаками" - уж очень неизобретателен советский ум.

Вместе с тем, местность потихонечку повышалась к востоку, что, вообще говоря, было странным - ибо Уральские горы находились в обратном направлении. Наверное, уже отсюда, мы могли бы увидеть искомое село Шмаковское, если бы не полоски лесопосадок, которые перерезали поля то тут, то там.

Первое, что пришло в голову, при оценке этих полей с военно-исторической точки зрения, это то, что обороняющаяся (т.е. красная) сторона обладала идеальной позицией.

Действительно - фактически все поле многомесячного сражения выглядит как один большой сектор для стрельбы, который еще и постепенно поднимается вверх: таким образом, со стороны Ирбитского завода было превосходно видно всех атакующих и первого и второго эшелонов. Наверняка несколько хорошо оборудованных пулеметных огневых точек, полностью накрывали сплошным огнем всех наступавших… Единственную возможность зацепиться за местность, тем, кто атаковал, предоставляли разве, что небольшие овражки, образованные ручейками, которые перерезали в нескольких местах вытянутый клин поля. (Михалыч говорит, что участники сражения со стороны белых действительно вспоминали об этих спасительных складках местности.) Но этих овражков очень не много… Их нет и непосредственно перед окраинами "Красногвардейского" - здесь метров на 800 местность вообще ровная и открытая, как стол. Представляю сколь сложно было здесь наступать - просто "Омаха бич" какой-то… Понятно почему белые так и не смогли взять Ирбитский завод, проводя подобную лобовую атаку.

Непонятно другое. Почему белые, которые были мастерами всевозможных фланговых, охватных операций ничего подобного не применили в этом сражении?! Почему они на протяжении нескольких недель, под непрекращающимся дождем, превращающим вспаханные поля в грязное месиво, атаковали противника в лоб; упрямо перли на красные пушки и пулеметы? Почему нельзя было малыми операциями по фронту сковать противника и в это же время обойти его справа (т.е. за железной дорогой по лесу), или слева - за рекой?

Может быть, леса были гораздо сильнее заболочены, чем сейчас - хотя и сейчас на топографической карте они выглядят сырыми? Может быть… кто знает.

Пока меня "терзают" подобные "смутные сомнения" мы приближаемся к одному из упомянутых овражков. Он буйно зарос полевыми кустарниками и деревьями - ручья не видно, но земля топкая. Вероятно, сейчас ручей здесь появляется лишь весной после таяния снега; но может быть раньше - 90 лет назад, ручей здесь был более полноводен. Отчасти подобную гипотезу подтверждает старинный, сложенный из грубо облицованного камня путепровод. Перед ним мы стоим некоторое время и силимся что-либо разглядеть на камнях - какую-нибудь дореволюционную железнодорожную эмблему или геодезический знак. Ничего. Саша делает пару снимков своим цифровым чудом враждебной техники.


5. Встреча со смертью.

Движемся дальше - сейчас тропа идет по перелеску, расположенному между железнодорожной линией и полями. Здесь идти приятнее - тенек. Беседуем о разных разностях, вспоминаем всякими словами недавно прочитанный опус коллег-москвичей о грядущей гражданской войне Патриотов с Демократами.

Ничего не предвещает встречу с Той, которая в саване и с косой. Даже не могу сказать, чтобы в воздухе носились какие-то предзнаменования.

Чу! Впереди на полянке - виднеется странная ограда из свежеспиленных деревьев и какая-то деревянная конструкция внутри нее. Заинтригованные приближаемся. Читаем, что написано на фанерке, приколоченной к дереву. Фу. Скотомогильник. "Get out of here!" как сказали бы американские рейнджеры.

Так мы встретились со смертью.

6. Особенности русских железных дорог в осенний период времени.

Вскоре начинаются первые сложности. Наша удачная полевая дорожка, с которой мы шли рука об руку километра два - три, начинает мельчать, пока не исчезает совсем в зарослях какого-то уральского куста. Нам остается лишь карабкаться на свежеобсыпанную железнодорожную ветку. Дорога, как я говорил - неэлектрофицированная, однопутка, но увы - совсем не соответствует дореволюционной эпохе - новые шпалы, свежий гранит, сварные рельсы, ярко-белые километровые столбики.

Сейчас мы идем под палящим солнышком, по бетонным шпалам и мелкому гравию, который так и норовит попасть внутрь моих широкогорлых, а потому - неантуражных строительных ботинок. Настроение стабильное, но чем дальше движемся, тем чаще начинают возникать мысли о том, что переезду и тракту пора бы уже появиться. А его все нет, и что самое поганое - его не видно ни невооруженным глазом; ни глазом, вооруженным биноклем Михалыча.

Через некоторое время, сзади, нас догоняет единственный на протяжении всего дня товарный состав. Отходим в сторону и по распоряжению "его-высоко-благородия-господина-капитана" дружно отдаем воинское приветствие - локомотив в ответ трубит. Немного развеселившись, пинаем гравий дальше.

Еще одна встреча - слева из лесу раздается оклик и снизу к насыпи выбегает абориген с грибной корзиной. Мужиченка поддатый и потому смелый - по хозяйски, грозно вопрошает нас кто мы такие. Михалыч уходит от ответа, и абориген делает самое неожиданное предположение нашей принадлежности. Какое? Правильно - казаки, точнее "казачий разъезд"! Перед тем, как ему, подобно эльфу надлежало раствориться в лесной чаще, он, словно заправская гадалка, пообещал нам скорое окончание наших мучений и дорогу на юг.

Еще через километр пути Александр Михайлович внезапно оглядывается по сторонам и, указывая на древние деревянные шпалы, которые рядком лежат слева и справа от "железки", говорит, что, возможно это и есть старинный переезд. Что-ж, похоже на правду - в этом месте к однопутке примыкает явно искусственно насыпанная, но очень заросшая дорога. Пока Саша щелкает фотоаппаратным затвором, решаем сойти на нее, и сделать маленький привал для рекогносцировки.

 

Побегав по полянкам и лесочкам, понимаем, что тут нет ни окопов, ни удовлетворительной дороги и возвращаемся на нашу "любимую" железнодорожную нить Ариадны, тем более, что в отдалении на ней виднеются какие-то строения, которые мы принимаем за современный переезд. Но, вновь, нам не везет - метров через 800 мы находим лишь следы недостроенной станционной платформы - для кого здесь сооружалась эта станция, если рядом нет ни одной тропинки, для нас остается загадкой.

7. Получай, деревня, трактор!

Возле брошенных бетонных плит наш капитан принимает, как пишут в военных уставах, "волевое командирское решение", и мы сворачиваем на юг, решив добраться до села по целине, тем более что до него, судя по карте, немного - километра три. Итак, вскоре мы, наконец-то выходим на открытое пространство. Вновь перед нами широко расстелилось огромное свежевспаханное поле. Где-то вдалеке виднеются крыши домов и какие-то ржавые колхозные конструкции. Это и есть - бывшее белое, ныне - тоже белое (потому, что уже несоветское) село Шмаковское. Широко вздохнув полной грудью, представляя как должно быть приятно идти по мягкому осеннему чернозему, я смелым движением космонавта Армстронга на Луне, размашисто ступаю на вывернутую глыбу земли: "Принимай, нас - Суоми, красавица!"

Первое, что захотелось сказать, после того, как я чуть не упал - я не скажу никогда, никому и ни при каких обстоятельствах. Вторая мысль, более взвешенная звучала примерно так: "Хорошо иметь, блин, домик в деревне!" Действительно, вся моя розовая крестьянская сказка, которая зародилась во мне, наверное, еще в советском детском саду и вместе со мной росла и развивалась всю мою жизнь, после первых же шагов по Шмаковскому полю обернулась чудовищной действительностью. Никогда не думал, что комья черной, с клочками пожелтевшей травы, почвы, хаотично вырванные из чрева Матушки Земли, могут быть столь твердыми. Передвигаться по подобному пространству даже без многокилограммовой военной обвески, все равно, что преодолевать скопление каменных валунов, где-нибудь в горах после обвала.


Каждые десять метров давались с величайшим трудом: каждый мускул ног напряжен (особенно, конечно, страдали сверхвоспаленные голеностопные мышцы и суставы) и даже глаза испытывают нагрузку - они отслеживают каждый шаг, дабы нога не попала в земельную расщелину... Теперь - недавнее Верх-Нейвинское болото предыдущего Таватуйского похода, и его полусгнившая гать мне казались милой забавой. Кроме того, и близость села оказалась мнимой, а открытые пространства, как всегда - обманчивыми. Мы медленно ползли по полю, а Шмаковское напоминало скорее мираж, который продолжал висеть на прежнем расстоянии в лучах вечернего солнца.


Добравшись, до зеленого оазиса, на котором посреди поля торчало несколько деревьев, я медленно осел на травку… Остальные присутствующие остались стоять. "Можно подумать, что вся жизнь этих "монстров" прошла на колхозной "зяби" - подумал я в тот момент. "Монстры" тем временем, затеяли диспут на аграрную тематику, из которого я получил представление, что раньше - в русских селах вспашка была гораздо более деликатной и осторожной. В советское же время, согласно призыву Мичурина, с землей стали обращаться более потребительски (примерно такое же потребительское отношение у насильника-педофила к потенциальной жертве). У меня же настроение в тот момент было хуже некуда. Мы оказались в середине "Гринпинской трясины": на несколько километров вокруг нас простирались земли, преступно вспоротые пресловутым трактором "Белорусь"… Сама мысль, что необходимо вновь ступить на эту ненадежную почву вызывала у меня спазмы.

Из планшетки Михалыча был вновь извлечен ксерокс "двухкилометровки", который сейчас я уже люто и тихо ненавидел. На нем упрямо значилась дорога, которая должна была привести нас к восточной окраине села. Островок, на котором мы расположились, был продолговатым, и уходил куда-то на восток. О том, куда нам держать путь дальше - мнения разошлись, впрочем, к чести участников похода, более уже никто не предлагал идти вперед - напрямки через поля.

Вскоре было принято спасительное, как оказалось позже, решение двигаться по "побережью" нашего оазиса в правую сторону. Не помню, уже - кто его озвучил, но - "сказано-сделано". Метров через 200 мы различили две дорожки от широких гусениц трактора-садиста, которые вели прямо через поле к деревне. Наконец-то что-то, по чему можно идти! Скорее всего - именно эти слабые следы и были трактом, указанным на карте.

Сейчас мы уверенно преодолели по череде вмятин от траков проклятые поля и приблизились к окраине села, затратив на дорогу до него, на два часа больше, чем предполагали. На моих полуантуражных "курантах" стрелки показывали что-то около 18.30.

8. Прощание с Матерой.

Уже издали, в лучах постепенно спускающегося к горизонту солнца, село Шмаковское привлекало внимание своими нестандартными и явно несовременными крестьянскими домами. Действительно - первая же изба, которая попалась нам по дороге, была дореволюционной постройки и отличалась очень высоким коньком, да еще и выведенным на "голландский манир" - т.е. с фронтальными скосами. Изба оказалась брошенной - вокруг нее сохранились остатки полуразвалившегося двора с зарастающим садом: культурные, но уже не плодоносящие деревья и кусты были напрочь забиты хулиганствующим репейником, который намертво прилеплялся к моим обмоткам. В тот момент мне показалось странным, что в избе сохранились стекла, более того - за ними виднелись даже занавески. Но, вот конек, покрытый дранкой, представлял совершеннейшее решето.

Между тем, отпущенное нам светлое время катастрофически уходило, и необходимо было срочно начинать опрос жителей - но, вот беда - мы стояли на центральной улице села, в разгар теплого осеннего субботнего вечера, а кругом, куда не кинь взгляд, все казалось вымершим и пустынным. Исключение составляли трое пыльных детишек, которые сидели сбоку от дороги, и занимались какой-то своей незатейливой игрой.

Увидев явно обитаемый дом, мы направились прямо к нему, тем более, что из его ворот вскоре выглянуло существо женского пола, которое издали тяжело было идентифицировать в возрастном плане. Михалычу даже пришлось перебрать несколько традиционных обращений (начиная от "девушки", и заканчивая "бабушкой"), тем более, что при нашем приближении существо решило юркнуть, от греха подальше, обратно в свою нору. Подойдя к дому, мы определили, что перед нами достаточно миловидная, розовощекая и крепкая баба лет тридцати пяти. К слову, она неожиданно проявила весьма нестандартный ход мысли, и впервые за время всех немногих походов, в которых я участвовал, я услышал, что мы не "казаки", но "артисты". В прямом смысле, конечно, а не в переносном. Т.е. "Артисты" и "снимаем кино". Нам так и не удалось разубедить ее в этом отношении.

Следом за женщиной, появился и местный семейный патриарх - колоритный старик в сложной восмиугольной кепке под блестящим козырьком, валенках, и черной телогрейке, из под которой выглядывал цветастый бабий халат. На воротах дома были намалеваны три тимуровские звезды, две из которых дополняли снизу черные полоски - они символизировали погибших участников Великой Отечественной; рядом же висела табличка, гласившая, что в доме проживает почетный колхозник Усов Федор Анатольевич. Не мудрствуя особо, мы пришли к выводу, что первый, встреченный нами человек из "тогдашних" времен и есть - третий ветеран ВОВ, Усов Ф.А.


Без особых прелюдий Александр Михайлович начинает общение с живописным стариком, что, надо сказать, очень не легкое дело, так как, тонкая нить рассуждений последнего, хорошо смоченная в "огненной воде", так и норовит оборваться или зацепиться за что-нибудь не нужное. После некоторых усилий, мы все же прознаем, что наш собеседник - действительно местный уроженец, но достаточно поздний - где-то середины - 20-х. О том, кто такие белые и красные он вообще имел очень слабые представления, и, конечно, не мог указать ни на окопы, ни на братскую могилу белых. Единственно, что он помнил неплохо - так это Великую Отечественную.

Напоследок, спрашиваем у него водички. "Ну, сынки, пусть - кто из вас помоложе, сбегает по-быстрому во двор и нальет воду из колодца" - говорит старик, и при этом почему-то глядит на Сашу. Я скромно, отхожу в сторону, а посеребренный сединой Саша недовольно хмыкает - его явно не устраивает роль "молодого", но все же он идет за водой. "Надо и ему бороду отрастить" - думаю я.

Поговорив - как у Ильфа и Петрова - с "умным почетным колхозником", мы дальше идем по селу. В целом, оно не большое, с одной центральной хорошо асфальтированной дорогой (это и есть Ирбитское шоссе), по обеим сторонам от дороги стоят дома; за домами, как водится - огороды. Вроде бы все обычно, все на своем месте. Но чем дальше мы движемся, тем более меня охватывает удивление, смешанное с каким-то болезненным ощущением. Долгое время не могу понять - в чем дело.

Постепенно разбираюсь в своих впечатлениях. Во-первых, брошенный дом, с которым мы столкнулись ранее, оказывается не исключением: более того здесь их очень много - на одну жилую избу приходится примерно три заколоченных. Причем многие из них во вполне удовлетворительном состоянии: целые крыши, окна, за которыми виднеется мебель - столы, лестницы; местами проглядывают даже нехитрые предметы крестьянского обихода. Другие домишки - сильно развалились, представляют из себя полусгнившие бревенчатые остовы… Невольно в голове начинают шевелиться всякие почвеннические мысли, в стилистике аспутина - о " оссии, которую мы потеряли". Но, сами по себе дома не пугают - пугает странная атмосфера пустынного села - сочетание слишком яркого вечернего солнца под безупречным "февральским" лазоревым небом. Это солнце заливает стены пустых домов болезненно желтым оттенком; и на этом фоне - слишком контрастными кажутся тени - когда входишь в подобную, чувствуешь как под взмокшую гимнастерку начинает прорываться сырой, холодный - словно выпущенный наружу из склепа, воздух… Ощущение того, что на улицах слишком пусто дополняет совершенно жуткая, давящая на уши тишина. Нет шума деревьев, хотя во дворах их полно; нет шелеста листьев - они мертво висят, словно находятся в безвоздушном пространстве; нет чириканья птиц; гавканья собак; словом, нет всех тех звуков, которыми должна сопровождаться жизнь человеческого жилья - нет НИЧЕГО. Есть только наши шаги, и обрывки наших разговоров, которые эхом разносятся по улице - от дома к дому. Возникает впечатление, что все село находится в каком-то непонятном исполинском зале, с присущим ему эхом… Одно слово - "Зона", в которой чувствуешь себя сталкером.

Внезапно по левую руку открывается заросшая полынью и репейником пустошь, на которой стоят руины необычно длинного здания без крыши. Кажется оно состыковано из нескольких помещений разной высоты. Первое, что бросается в глаза - это полукруглые арки окон и дверей, отчетливо просматривающиеся на фоне изъеденных кирпичных стен. Подходим ближе… Так и есть - руины церкви.

Тут бы надо было, по закону жанра, описать, что охваченные священным трепетом, мы подошли к ее стенам и преклонили колени… Нет, ничего подобного не случилось, хотя церковь мы действительно осмотрели тщательно. Вблизи оказалось, что крыши не было только в церковном пределе - в основном здании, свод купола, сложенный из кирпича на известковом яичном растворе, выглядел весьма внушительно, словно стены средневековой крепости. Сразу же вспоминается наш позолоченный, изготовленный на экспорт "Храм на крови" в Екатеринбурге, который, как говорят, треснул во время подъема большого колокола.

Да, что и говорить - умели люди строить, ибо делали все с верой… Сейчас от былых времен остались лишь старинные кованные решетки на окнах, да еще - на стене, я замечаю побледневшие, выцветшие росписи - одна изображает крестовоздвижение, вторая - какого-то православного святого - какого - непонятно, ибо русский народ - тот самый, христолюбивый, который сначала с верой возводил эти стены, в более поздние времена аккуратно выколупал его Лик ножичком.

Продолжаем свой гулкий путь дальше; наше знакомство с селом Шмаковским заканчивается беседами с еще несколькими его обывателями. Миновав очередную партию брошенных домов, на завалинке обжитой избы мы видим двух ядреных, и, как водится, "навеселе" женщин. После нескольких традиционных вопросов, они выводят к нам столь же "веселых" бабушек. В беседе с ними, Михалыч, наконец-то получает кое-какую информацию. Конечно, про белую братскую могилу они ничего не знали, указали, лишь на свое кладбище советского времени, но зато упомянули, что рядом с селом находятся два памятника красным. Один - совсем старый и ржавый - к востоку (к сожалению, он лежит уже вне нашего маршрута); второй - на западе, по пути к "Красногвардейскому". Якобы именно около этого памятника существует братская могила красных… Еще Александра Михайловича порадовали сведения о том, что уже в советские времена жители Шмаковского и Красногвардейского весьма недолюбливали, если не сказать - враждовали друг с другом.

Здесь надо заметить, что с самого начала он упоминал, что дореволюционное, зажиточное крестьянское село Шмаковское с самого начала поддерживало белых, в то время как, "бедный" Ирбитский завод, отличавшийся преимущественно пролетарским населением, оказал всецелую поддержку красным. Получив, таким образом, наглядное представление о классовой борьбе, под конец мы узнаем от наших импровизированных собеседниц, что встреченная нами церковь в советское время была складом, и окончательно была разрушена уже совсем недавно - в начале 90-х годов. В то кризисное время, население буквально разобрало храмовое здание по частям, но сейчас негодует на местное начальство, которое не хочет возродить храм.

Последнего жителя Шмаковского мы встретили уже на выходе из села - здесь мы спустились к реке и наслаждались превосходным видом на серые воды и стоящий за нею лес. (От дороги - сверху, мы заметили на побережье какие-то заросшие просевшие рвы и складки, имеющие явно искусственное происхождение. Может быть, это и есть остатки системы укреплений Гражданской войны…). Здесь нас и окликнул зрелого возраста мужчина - он принял нас за охотников (нет, определенно жители Шмаковского демонстрировали невиданное нестандартомыслие), и произнес - "Да - места у нас хорошие". На вопрос об окопах, он неопределенно махнул рукой в сторону полей - "Я хоть и не местный, но слышал об окопах, но они все давным-давно запаханы".

Последний раз бросив взгляд на умирающее село, чьи улицы и дома, как ни крути, дышали историей уходящей оссии, мы выходим на пустынное и открытое всем ветрам Ирбитское шоссе.

9. "Никто" не забыт или "ничто" не забыто?

Сейчас, до наступления ночи, которая приближается с устрашающей быстротой, мы должны были пройти как можно большее расстояние. Впрочем, крыши домов Красногвардейского проглядывались уже с окраины Шмаковского - от них нас отделяли всего каких-нибудь километров пять. Красноватое солнце, висящее прямо перед нами, стремительно опускалось вниз, и с его уходом все отчетливее начинал ощущаться холод сентябрьского вечера.

Слева от дороги, и параллельно с ней, несет свои воды река Ирбит; чаще она скрыта от нас кустарником, но ее присутствие постоянно ощущается в сыром пронизывающем воздухе. Справа простираются уже хорошо знакомые нам поля. Периодически по шоссе лениво проезжают машины; интересно, что их водители продолжают смотреть на нас, даже после того как с нами разминулись. (Вероятно, скоро Госавтоинспекция вообще запретит нам подобные походы по дорогам с оживленным движением).

Подозреваю, что минорное настроение, после знакомства с селом, в тот момент сложилось не только у меня, потому что наш маленький отряд топает по обочине на редкость молчаливо и сосредоточенно. Внезапно, Александр Михайлович начинает тихо произносить строчки из стихов, где упоминается Ирбитское шоссе - стихи принадлежали одному из участников тех самых боев. Не знаю почему, но стихи запали в душу… Правда запомнить стихотворение наизусть (как, впрочем и их автора) я не смог - в памяти остались лишь фрагменты:

Поручик Василий Казанцев?

И огненно вспомнились мне -

Усищи как протуберанцы.

Винтовка и "Цейс" на ремне…

 

и что-то там дальше -

Он даже под пулями мешкал

Со мной на Ирбитском шоссе…

 

стихи заканчивались совсем по боевому:

И все ж - канцелярская мымра -

Сам Ленин был нашим врагом!

Немного приободрившись сознанием, что мы - "Канцелярские мымры в военном одеянии", меряем ногами историческое, усеянное красными пулями Ирбитское шоссе, шагаем дальше.

Километра через полтора после села, справа - в маленьком древесном насаждении, замечаем весьма заурядный памятник - один из двух, о которых нам упоминали шмаковские бабушки.

По виду - типичная советская кладбищенская пирамидка с жестяной звездой наверху, обнесенная столь же затрапезной оградкой. Здесь мы делаем очередной маленький привал и изучаем надпись на табличке. Текст привожу полностью: "В июле, августе и сентябре 1918 года здесь был фронт. Стойко дрались с белобандитами бойцы славного Камышловского стрелкового полка 29 стрелковой дивизии." Михалыч досадливо "крякает" - видно, что больше всего его задело слово "белобандиты"; перед продолжением похода он говорит, что смирится с этим памятником, только в том случае если рядом будет стоять обелиск, посвященный бойцам 1, 6 и 8-го степных белых полков. Но, увы, времени сооружать очередной крест (как это сделали мы в последний Таватуйский поход) у нас уже нет, и мы вновь трогаемся в путь. Впрочем, на сей раз далеко уйти нам не удается - на землю ложатся сумерки и через полтора километра, мы сворачиваем от дороги вправо и начинаем искать место для ночлега.

10. Вечера на хуторе близ Шмаковского

Действительно, наша ночевка обещает быть необычной - глубоко антуражной, и, как сказал бы великий поэт екатеринбургской современности Алямзин - ночевка наполненная "сугубостью". Где лучше всего спать в крестьянском поле, в холодную сентябрьскую ночь? Правильный ответ - в стогу, который мы быстро и находим; благо - скошенное сено еще не вывезли, и стога маячат то тут - то там.

С чувством глубокого удовлетворения сваливаем с мокрых плеч винтовки, скатки, туркестанские мешки, отстегиваем ремни с подсумками… Только за одни такие минуты, я готов был еще раз пройтись по свежевспаханному полю - сейчас мы испытываем сущую благодать. Но насладиться покоем продолжительное время нам не удается - грядет ночной мрак, а перед нами стоит еще целый ряд задач, один перечень которых пугает: необходимо собрать дрова, разжечь костер, сходить за водой, найти стойки для котелков, приготовить горячую пищу, оборудовать спальное место... И на все это природа выделила нам не более сорока минут - "на дворе" уже десятый час. А между тем, ноги уже готовы начать забастовку, и что самое страшное - требования их забастовочного комитета готов поддержать Господин Мозг.

Костер начинают разводить Михалыч и Саша в предварительно выкопанной ямке. Место для костра выбрано удачно - с шоссе его совсем не видно: кто знает, что придет в голову проезжающим в машинах людям при виде далекого огня "в степи"… В общем, у нас, белобандитский, такой, костерчик получился… Мои опасения, касающиеся поиска дров в безлесном поле, также, слава богу, не оправдались - в ход идут сухие ветки какого-то кустарника. Неподалеку от стога сена, который мы выбираем своим пристанищем, находим полуразобранный загон для коров. Его горбыльные доски идут, прежде всего, на костровые скамейки.

Пока капитан Кручинин с рядовым Емельяновым познают стихию огня, я решаю сделать тоже что-нибудь общественно полезное для коллектива, поэтому беру котелки и иду к реке за водой. К моему удивлению до реки оказывается довольно далеко - почти полкилометра, настолько мы углубились в поле в поисках стога. Но идти по траве налегке даже приятно. Тем не менее, чем ближе я подхожу к Ирбитскому шоссе, тем более испытываю странное, почти параноидальное желание поскорей его пересечь и вновь оказаться вне поля зрения тех, кто едет в машинах. То ли это отголоски моего горестного восприятия села Шмаковского, то ли я уже начал дичать вдали от цивилизации. Так или иначе, я решаю не искать нормального открытого спуска к реке, а вломиться к ней напрямик через береговой кустарник.

Желание оказывается самоуверенным и практически невыполнимым - кустарник настолько дикий и разросшийся, что я быстро вязну в его ветках, как муравей в паутине. Какие-то жуткие высохшие лианы обвивают мои ноги и руки, и вскоре я оказываюсь буквально висящим и распятым над землей. Тут бы иметь мачете, но у меня в руках только четыре котелка… Еле высвободившись из лап Ирбитской Камбоджи, я на четвереньках выползаю на дорогу. Хорошо, что в этот момент на ней не было машин. Я представляю, что я являл бы собой в свете фар случайного автомобиля: в пыльных шароварах за которыми волочились развязавшиеся обмотки, в облепленной репейником гимнастерке; без ремня, но со звенящими котелками; с клочковатой бородой и диким, горящим взглядом из под блестящего козырька фуражки…

Немного приведя себя в порядок, я вынужден искать цивилизованного выхода к воде. Действительно - метров через триста я нахожу спуск - точнее автомобильный "съезд" к реке. Бегу вниз и внезапно "напарываюсь" на стоящую в реке иномарку, которую "подмывают" четверо молодых людей - два парня и две девушки. Некоторое время мы оторопело смотрим друг на друга: я - так как не ожидал "в ночи" встретить здесь подобную молодежную тусовку; молодняк - так как творит противоправное дело (нарушает экологическое законодательство) и при этом видит человека в военной форме и синих погонах. Мне бы в тот момент соврать, что я - местный "водяник" (по аналогии с "лесником"), но, увы, Остапом Бендером я никогда не был, и потому - скорее, как Киса Воробьянинов, начинаю робко "мыкаться" по берегу, пытаясь зачерпнуть чистой водички. Видя мои мучения (действительно около берега вода была крайне мутной), "пожалели дети Бармалея", и одна из молодых правонарушительниц в больших резиновых сапогах, берет мои котелки и зачерпывает воду в середине течения.

Промямлив робкое и невыразительное "спасибо", "выхожу один я на дорогу" и вскоре бреду по полю, пытаясь не расплескать воду из всех четырех сосудов. Здесь надо заметить, что во время моих речных мытарств, небеса окончательно потемнели, и в темноте "заблестел кремнистый путь". И тут до меня дошло, что я не совсем четко представляю - где мы разбили лагерь. Поначалу это не особо "напрягает" - я помнил, что рядом должны были находиться стога и несколько деревьев, как раз в той ложбине, в которой мы разожгли костер.

Но чем дальше я углубляюсь в ночной "бежин луг", тем все более начинаю волноваться. В наступивших сумерках совершенно не отличить стог от отдельно стоящего куста, а пламени подпольного костра, как я уже говорил, совершенно не видно издали. Кричать "ау", выстреливать сигнальные ракеты, светить фонариком, связываться со стойбищем по рации мне совершенно не хочется - во-первых, гордость не позволяет (что за дела, в самом деле - заблудился в трех деревьях, точнее стогах); а во-вторых, ни ракет, ни фонарика, ни рации у меня нет. Точнее - фонарик был, но я его оставил на бивуаке, в дополнительном подсумке. Между тем, на небе появляются первые звезды, и мне с каждой минутой становится все холоднее и голоднее. Так, я "нарезаю" петли и круги, блуждаю среди стогов, деревьев; замечаю, что некоторые места уже проходил и не по разу. В голову лезет преимущественно Гоголевская чертовщина - всякие там "пропавшие гетьманские грамоты", и "помершие паночки в белых одеждах". Я может быть даже бы и перекрестился, если бы не занятые котелками руки.

Внезапно, в голову приходит счастливая мысль - решаю пробудить в себе природное начало, обратиться, так сказать, к опыту своих первобытных, и следовательно - очень волосатых предков. Закрываю глаза, поднимаю лицо вверх - навстречу звездам и начинаю … нет, не выть, а вдыхать свежий ночной воздух. И действительно вскоре "обоняю" легкий аромат дымка. Как алчущий зомби, я движусь по нему и наконец-то - где-то в обратной, речной стороне, вижу слабые отблески пламени, вокруг которого виднеются тени моих спутников. К слову, издали эти тени здорово напоминают гномов-переростков в своих островерхих башлыках и долгополых шинелях.


Котелки сразу же были насажены на костровой вертел, и через какие-нибудь жалкие полчаса, мы наконец-то насыщаемся знатной горячей пищей (впервые за весь день). Кстати, блюдо сугубо традиционное для подобных походов - гречневая каша с тушенкой, лучшего, впрочем, и желать нельзя.

Между тем, до вкушания, мы готовим место нашего ночного пристанища. По первоначальной идее Михалыча мы планируем вырыть в стогу одну большую братскую нору; но оказывается, что даже в этом простейшем, на первый взгляд, деле тургеневских "крестьянских детей" из нас вновь не вышло. аботая в шесть рук, и основательно вспотев в шинелях и башлыках, мы сумели вгрызться в чрево стога очень незначительно - настолько жесткая и спрессованная была в нем трава. В итоге, на ходу, план "зимовья зверей" пришлось менять - из вырванной травы мы устраиваем мягкое и толстое лежбище; на стог наваливаем несколько досок-горбылей от загона. Импровизированную односкатную крышу мы застилаем плащ-палаткой; остальные плащ-палатки идут на оформление переднего и заднего полуфронтонов.

Особенно старается Саша Емельянов (я уже давно замечаю, что в нем - в экстремальных погодных условиях просыпается тяга к строительству; наверное, среди его предков были наполеоновские саперы, наводившие понтонный мост через Березину). Сейчас Саша очень тщательно и долго заделывает все возможные и невозможные щели клочками сена; и в итоге - наш военно-полевой скворечник выглядит весьма привлекательно и уютно.


Наконец, наступает желанное затишье… После еды угощаемся славной кедровой Порт-Артурской настойкой, и, когда на душе потеплело, изучаем величественное звездное небо, угадываем созвездия и названия звезд, дивимся окружающей нас непроглядной темноте. Но, усталость, как и холод, начинают сказываться, и где-то в полночь, мы идем гнездиться.

11. Ледяная ночевка капитана Кручинина.

По негласной договоренности, в нашей берлоге, Александр Михайлович размещается поближе к центру стога, в самое теплое место; Саша ложиться посередине, а мне достается крайнее боковое (и самое холодное) место под скатом крыши. Впрочем, подвижником и Карбышевым я отнюдь не был. Дело в том, что я единственный у кого с собою оказался припасен священный артефакт - спальный мешок, за который сугубые Троицко-Сергиевские антуражники из Перми, уже давно грозятся меня дисквалифицировать из реконструкторской лиги. (Пока, правда, мне удавалось тайно от них переносить спальник в одном из винтовочных подсумков.)

Пока Михалыч и Саша потеплее закутываются в башлыки и шинели (подозреваю, что под ними у них припасена еще кое-какая одежда), я - прямо в свитере, и шинели, с трудом, наполовину ввинчиваюсь в спальник. азговоры быстро смолкают - после тяжелого пехотного дня, все моментально впадают в спячку. На первые полчаса.

Потом внезапно наваливается холод - он буквально с корнем выдирает мое сознание из мертвого сна; и как искусный хирург - незаметно проникает в мои внутренности через все слои обшивки, которыми я снабжен; в теории, в том, что на мне было одето, не должно быть холодно даже зимой в средние морозы. Не мерзнет лишь та часть тела, которая находится в спальнике. И немного повозившись в кромешной тьме, я умудряюсь полностью погрузиться в розовую синтепоновую утробу, застегнуть все липучки и молнии, и с облегчением, ощутив приятное тепло, вновь отправляюсь в гости к Морфею. Последнее, что приходит в голову - это глубокое человеческое сочувствие к своим соседям справа, которые сейчас должны спать без такой удивительной и нечестной вещи, как спальный мешок.

То, что мне снилось, и сном-то назвать не получается, это был, скорее, странный морок… Мне казалось, что уже поднялось солнце, и уже давно встали Михалыч и Саша, но почему-то не разбудили меня. Они стоят около нашего шалаша, и о чем-то оживленно беседуют с какими-то людьми. Эти люди - давно мне знакомы, и в то же время я не могу назвать ни одного из них... Сейчас я думаю, что может быть, то были тени погибших здесь - на Шмаковских полях. Может быть сейчас духи белых и красных наконец-то примирились, и с удивлением осматривают незваных гостей? По крайней мере, мне очень хотелось бы так думать.

Из глубокого забвенья меня призывает к жизни глас Александра Михайовича, который говорит Саше, что я должен вылезать и разводить костер. И это уже не было сном.

Что же - надо, так надо - я не в обиде, и чувствую себя прекрасно выспавшимся. Через лежащие тела пробираюсь к выходу, выползаю на четвереньках из под досок, продираю глаза и… Остаюсь в упомянутой позе с открытым ртом - трава, стог, офицерская фуражка на стоге, плащ-палатки, кострище с давно остывшими поленьями - в общем все, куда ни кинь взгляд, покрылось качественным, белесым инеем. Удивление, смешанное с восторгом добавляется при виде котелков - в паре из них со вчерашнего вечера оставалась вода для чая. Сейчас она превратилась в совершенный ледяной монолит.

При взоре на дали невольно вспоминаются заученные со школьной скамьи строки - "Встает заря во мгле холодной"… Действительно - на кристально-прозрачном небе - ни облачка, но на востоке небо окрашено кирпичным и очень холодным рассветом - скоро должно взойти солнце; внизу - там, где протекает давешняя река буквально осязаемой стеной висит белый как молоко туман - в нем иногда проезжают машины, но их не видно, слышны лишь звуки моторов.

Переведя дух от такого зрелища, бегу обратно "в приют странников", дабы выпросить у Саши фотоаппарат… Услышав мое Пришвинское природописание, с фотоаппаратом появляется сам Саша (видно, что в нем желание поспать, было полностью побеждено страстью к экстриму). В первых лучах солнца мы делаем несколько антуражных кадров.


Однако - как известно - "война - войной, а обед по расписанию", то есть надо как-то делать костер и кипятить лед для чая. Поначалу я вновь наивно полагаю, что это задача не из сложных - ведь кругом полно сухого сена. Я выхватываю из стога клок, и довольный подсаживаюсь к костру. Далее вычиркиваю пол коробка спичек, пока до моего изумленного разума не доходит, что этим сеном можно лишь тушить пожары, так как оно не до конца просохло. Это и стало моим последним разочарованием в цикле "Деревенские рассказы" и в глубоко оскорбленном сознании, сразу же возникла живая картинка: я грустно сижу у инеевого сугроба, которое еще несколько часов назад было радостно пылающим костровищем, а перед моими глазами глумливо посмеиваясь и тыча в меня пальцами, проходят все мои финско-русские крестьянские предки.

Пока я представляю себе столь нелестную аллегорию, мой собрат по цивиллизации Саша Емельянов достает топор и начинает щипать лучину с горбылей. Я присоединяюсь, и вскоре мы совместными усилиями побеждаем природу и начинаем кипятить воду.

Через некоторое время к нам подсаживается Михалыч - и мы, попивая долгожданный чай со сгущенкой, делимся впечатлениями о ночном отдыхе. Сашу - как настоящего "дивного эльфа", или биоробота последней модели, как известно, не берут ни холод - ни жара, поэтому он просто спал - и все тут; а Александр Михайлович рассказывает, что ночью его угораздило несколько раз выдвинуться головой за пределы палатки: "Открываю глаза - и вижу звездное небо!" - смеясь, заканчивает он свой рассказ.

Но, время наше уходит - скоро поезд, и мы должны собираться… Перед выходом последний раз оглядываю место нашего ночлега, и пытаюсь представить - какими словами благодарности вспомнят нас местные крестьяне, увидев разворошенный стог и порубленные на дрова доски от загона. "Вот за это нас - белых народ и не любит".

12. Плывут пионеры - "Салют Мальчишу!"

Последние полверсты, которые мы преодолели до Ирбитского Завода, как, впрочем, и пустынные улицы самого утреннего поселка, описывать не стану. Пожалуй, упомяну лишь трех мужиков, встреченных нами при входе в Красногвардейский - "А что ты думаешь - дойдут они до Казани?" - спросил один… Ладно, оставим Гоголю Гоголево, и приведем настоящую фразу, брошенную одним из этих аборигенов: "У казаков лошадей украли" -прокомментировал он наше появление. (В следующий раз надо будет заготовить нагрудные таблички с аршинной надписью - "Неказак").

Не стану излагать и подробности наших расспросов немногочисленных утренних жителей, о том, как бы нам проще выйти к могиле Краскома Усиевича…

Так или иначе, но примерно в полдесятого утра мы очутились в маленьком парке перед внушительным монументом этому историческому персонажу.

С высоты двух человеческих ростов, с прямоугольной обшарпанной бетонной глыбы грязно-белого цвета, на нас смотрел жуткого вида горельефный детина в фуражке и "кожаной" куртке. Со скульптурной точки зрения, памятник явно не подвел наших ожиданий, и был выполнен в скучной стилистике безликого героического госстандарта 60-х. Уже позже, я специально нашел в "Энциклопедии Гражданской войны в ССС и вездесущей "иностранной военной интервенции" подлинную фотографию Усиевича… Передо мной предстало достаточно утонченное семитское лицо в очках, довольно приятное… Немного, правда, настораживало фанатичное выражение черно-белых глаз. Таким был Усиевич в жизни.

Но в то сентябрьское воскресное утро, лицо красного героя обладало ярко выраженными арапскими чертами: первое, что впечатляло - это огромные миндалевидные глаза, и волевой подбородок, которые скорее подошли бы облику какого-нибудь амзеса 2. Общее ощущение усиливал и отбитый бетонный нос, придававший лицу статуи особенно воинственное африканистое выражение.

 

К слову, Саша Емельянов сразу же метко окрестил эту бетонную достопримечательность Красногвардейского "Сфинксом". И уж если не по содержанию, то уж точно по сути, наш Усиевич останется загадочным "сфинксом" в веках, ибо гипотетический турист, который решит посетить "Красногвардейский", вряд ли сумеет атрибутировать мемориал - каменная тумба, где должна была находиться надпись, конечно же, пустовала. И текст, отлитый из цветного металла, скорее всего уже давно превратился в какую-нибудь унитазную ручку в кирпичном коттедже очередного нового русского.

Пока мы осматриваем памятник, погода начинает основательно портиться - давешнее предсказание синоптиков оправдывается. Хмурые, дождливые облака полностью затягивают небо, и противный холодный ветер колышет верхушки деревьев мемориального парка. Под этими-то деревьями мы и делаем свою последнюю остановку и принимаем полумирный облик. Полумирный - потому, что военные "рога" продолжают проглядывать в непонятных обывателю длинных свертках, называемых для конспирации "веслами" и "удочками", скатках шинелей и военной обуви на ногах Саши и Александра Михайловича.

Вместо эпилога или "немного патетики".

Длинный, сонный и чертовски-приятный теплый вагон, медленно катится, оставляя за собой нахохленные и мокрые от мелкого противного дождика, ставшие для нас почти родными Ирбитский завод, село Шмаковское, станцию Талый ключ… В мягком кожаном кресле, сквозь дремоту медленно перебираю события последних суток, смакую отдельные детали…

Кто сказал, что нельзя повернуть историю назад; кто сказал, что нельзя еще раз очутиться там - где на мокрых полях от оврага к оврагу безуспешно прорывались люди в тяжелых, дымящихся шинелях? Наконец, кто утверждает, что в истории невозможен эксперимент, подобный экспериментам естественных наук? Пожалуй, именно подобные походы - и этот, и те что были, и те, которые еще ждут нас, вступают в спор с устоявшимися аксиомами.

Сейчас я почти уверен, что Святая дева История - не настолько безразлична к нам - ее будущим персонажам, ее постоянному рабочему материалу; к тем, кто пытается чутко понять и полюбить ее. Проявление ее милосердия - это многочисленные путеводные звезды, которыми она щедро освещает наши поиски, это - своеобразные намеки, знаки, символы часто встречающиеся на нашем пути… Другое дело, что необходимо постоянно учиться находить их; а обнаружив - уметь расшифровывать.

Сейчас, когда я пишу последние строчки, и пытаюсь взглянуть на наш поход со стороны, то вижу в нем очень много символичного и закономерного…

Можно сказать, что там - в сентябре 2004-го, История Гражданской Войны осторожно прикоснулась к нам; через толщу лет она подала нам приветственный знак, проявившийся в том горьком привкусе беспомощности, которые мы испытывали на протяжении всех этих часов...

Действительно, сейчас, как и девяносто лет назад, вновь "белое" село Шмаковское проиграло противостояние "Ирбитскому заводу" - село исчезает, а победившие пролетарии Красногвардейского, продолжают свое трудовое существование и ежедневно пожинают убогие плоды красных побед…

Вновь потерпело поражение и белое воинство - их память, их идеи, за которые они ложились костями на ирбитских полях, преданы забвению, а сами поля так и не открыли нам останки павших… Но, отнюдь не забыты красные романтики, с достойным уважения упорством оборонявшие пресловутые "завоевания революции" - благодарные советские потомки увековечили их память копеечной, и ужасающей в своей безликости пирамидкой, равно как и обворованным изувеченным памятником.

Вновь причитающееся ему по праву место занял и сам противоречивый русский народ. Народ, который разворовывал церкви и тут же тяготился подобными деяниями; народ, коряво и грубо пахавший поля, и пивший от скуки и безысходности на свежевывороченных кочках. Словом - наш привычный и до боли знакомый русский люд - порой столь добрый и отзывчивый, а порой - столь отвратительно холуйский и нелюбопытный…

И наш поход, как в потемневшем от времени зеркале, неясно отразил Гражданскую войну…

Какое же место Война уготовила нам? … Не могу с уверенностью ответить на этот вопрос… Были ли мы вне ее, или являлись ее частью… Были ли мы зрителями, или актерами… Были ли мы красными или белыми... Чем мы занимались - "играли в войну" или воевали по настоящему? Бог знает…

Единственное, что могу сказать точно - мы искренне пытались своими впечатлениями "прожить"; а своими шагами "измерить" ее пространство. Удалось ли нам это - вот в чем вопрос... Хотелось бы думать, что мое затянувшееся повествование в какой-то мере ответит на него.


Конечно, в том - дремотном вагоне, возвращавшим нас в мир начала XXI века, в моем засыпающем сознании и близко не было подобных размышлений... Дождь за окном грозил перейти в сырой мелкий снег, но это уже не волновало. Гражданская Война закончилась - по крайней мере, до следующего похода, и я удобнее подложил под себя скатку, откинул спинку кресла в наклонное положение и быстро заснул.

КОНЕЦЪ.